Новый роман Дмитрия Быкова — «ЖД» самим автором благоразумно вынесен за пределы собственно «изящной словесности»: он политически злободневен настолько, насколько вообще может быть актуальным текст писателя, всегда чуравшегося любого формального политического статуса. Политика, впрочем, все равно постоянно выходит из собственных границ — и «ЖД» на безрыбье скудного нынешнего политиздата выглядит едва ли не главной книгой, потенциально способной стать бестселлером non-fiction.

Быкова не случайно постоянно выбрасывает в пространные лирические паузы и политические длинноты: он делает ту черновую работу по описанию и каталогизации среды, которую за него сделать некому. Автор сводит в бесконечном противостоянии нынешних «патриотов», превратившихся в романе в «варягов», и «либералов», ставших «хазарами». И лагери эти, по Быкову, суть одно — пришлые племена, без устали уничтожающие загадочное коренное население России, изводящие его то военной нищетой, то рыночным голодом.

Футурология «ЖД» бесхитростна, но абсолютно точно попадает в ожидание описываемой среды: в ближайшем будущем мир открывает новое универсальное топливо, газ флогистон; его нет в России, тотчас же скатившейся в очередную гражданскую войну между «варягами» и «хазарами». На этом фоне и разворачивает свою мистерию Быков.

Несомненное достоинство «ЖД» — дерзость замысла, и она же является причиной авторских промахов и неувязок. Быков, написавший биографию Бориса Пастернака (и получивший за нее премию «Национальный бестселлер»), волей-неволей повторяет путь своего героя, чей роман «Доктор Живаго» проницательная Ахматова назвала «гениальной неудачей». Грандиозный замысел и у Пастернака, и у Быкова воплотился в текст, который оказывается понятным довольно узкому кругу «посвященных»: в пастернаковской биографии сам Быков справедливо пишет, что московская интеллигенция немедля признала «Доктора Живаго» «своим» по духу.

«Я родился для того, чтобы написать эту книгу», — признается в предисловии к «ЖД» Быков, попадая в тот же замкнутый круг, что и Пастернак, который признавался в особой роли, отводимой «Доктору Живаго». Описания среды в «ЖД» бесконечно верны, не в фактографической точности, а в фиксации трудноуловимых нюансов. Публицист Егор Холмогоров, примеривающий описания капитана-иерея Плоскорылова на себя, — лучшее свидетельство авторской удачи. «ЖД» богат на узнаваемых персонажей «тусовки»: в «хазарах» видятся похожие друг на друга либералы (каждый волен найти себя), в мультиинструменталисте Псише Коробрянском — поэт Шиш Брянский, в «курирующем идеологию» Бахареве — Алексей Чадаев.

Весь роман и был бы чем-то средним между апологией интеллигенции и сведением счетов с ней, если бы Дмитрий Быков не предпринял попытку заговорить о «коренном населении» России, беззаветно пассивном, не умеющем вырваться из круга, метафорами которого в «ЖД» выступают кольцевая линия метро и бесконечная, никуда не ведущая железная дорога.

Четыре сюжетные линии — капитана Громова, губернатора Бороздина, «васька» Василия Ивановича и майора Волохова — являют ту Россию, до которой не успели добраться «хазары» и «варяги». Но все по-настоящему важные персонажи прописаны Быковым словно бы вскользь и блекнут на фоне исторических и философских разысканий автора. Народ, как песок, протек сквозь сито романа. (Быков пишет о нем предельно общо и невнятно: «коренное население умело упиваться процессом».) И это беда не столько Быкова, сколько сегодняшнего времени, которое держит «ЖД» на короткой привязи. Андрею Платонову, чтобы взглянуть на Россию 1930-х иначе, чем требовали правила соцреализма, пришлось заговорить на совершенно новом языке. Достоевский заставил героев «Бесов» говорить так, как никто до них никогда не говорил. Сейчас такого языка нет: ни в литературе, ни в общественном диалоге, ни в политике. Мы ходим по замкнутому кругу советских штампов, и либералы в этом смысле действительно почти неотличимы от государственников. Вырваться за границы языка двадцатилетней давности можно только создав свой, оригинальный способ говорить о народе и для народа. «Живые души» — такова одна из расшифровок названия романа — в лучших гоголевских традициях остались в поэме Быкова бесконечным многоточием «второго тома». С «мертвыми» в России давным-давно все понятно, а «живые», как и полтораста лет назад, ускользают в невозможность языка и косность говорения.

Оригинал статьи
http://www.izvestia.ru/comment/article3096784/