Утверждение о том, что современный российский либерализм как серьезная политическая сила умер, является сегодня общепринятым. Правда, эта точка зрения, несмотря на кажущуюся убедительность, все же требует серьезных уточнений. Действительно, как массовое политическое течение либерализм ныне утратил сколько-нибудь заметное влияние на российскую политику. Он в значительной степени потерял и идеологическую привлекательность для широких слоев населения. Но при этом либерализм в несколько иной своей ипостаси не только сохранился, но по-прежнему остается востребованным российскими верхами, продолжая оказывать через них ощутимое влияние на политический процесс.

Современный либерализм и его шансы на будущее

Речь идет о так называемом экономическом либерализме, или ‘либералах-делателях'(1), больше предпочитающих называть себя ‘реформаторами’, которые продолжают играть важнейшую роль в выработке стратегии и осуществлении социально-экономических преобразований в России. В пространстве публичной политики они малозаметны, созданная ими партия – ‘Союз правых сил’ – ныне находится в глубоком упадке и балансирует на грани распада на небольшие, жестко конкурирующие друг с другом фракции политиков. ‘Либералы-делатели’ сегодня – это прежде всего группы влияния в структурах исполнительной власти и крупных государственных компаниях. Их объединяет даже не столько общность финансово-экономических интересов, сколько идейная близость в вопросах сущности, методов проведения и целей российских реформ. Как для ‘либералов-делателей’, так и в более широком плане для всех, кто разделяет идеи ‘экономического либерализма’, безусловным приоритетом в политике является возможность проводить через институты государственной власти рыночные реформы в хозяйственной сфере. Все остальное – демократия, права человека, политические свободы, правовое государство – хотя и представляет собой знаковые ценности, но в практической политике воспринимается ‘либералами-делателями’ всего лишь как производное от успешного продвижения к главной цели – построению общества со свободной рыночной экономикой. Согласно этим взглядам, конечное утверждение демократии и прав человека в решающей степени будет зависеть от того, насколько успешными окажутся результаты социально-экономических реформ. Если же соблюдение этих ценностей на практике станет каким-то образом препятствовать реализации рыночных преобразований в хозяйственной сфере, то на них, по крайней мере в течение определенного времени, можно будет не обращать внимания, сделать вид, что их вроде бы и не существует. Общество же для ‘либералов-делателей’ в такой консервативной стране, как Россия, откровенно презираемой за ее неспособность соответствовать некой идеальной модели и следовать начертанным избранными путем к ее достижению, является всего лишь пассивным объектом для целенаправленного воздействия со стороны властных институтов. Его право на самостоятельную позицию откровенно отрицается – в лучшем случае по причине отсутствия профессионализма у широких слоев населения, в худшем же – последние безо всяких на то оснований сравниваются с ‘овощами’ и ‘неандертальцами’.

Причины нынешних проблем российского либерализма нередко пытаются найти в некой имманентной внелиберальности России как социума, в ее органическом неприятии либеральных реформ, которые по отношению к нашей стране всегда были чем-то навязываемым извне, имплантируемым в чужеродную ткань(2). Часто говорят и о периодически воспроизводящихся в российской истории циклах реформ и контрреформ, якобы не оставляющих либерализму возможностей для превращения в одну из массовых и наиболее влиятельных политических сил. Возможно, знание повторяющихся исторических тенденций и поможет отчасти пролить свет на причины сегодняшних неудач российских либералов. Однако главную из этих причин все же следует искать в недавнем реформаторском опыте посткоммунистической России. Именно такие качества ‘либералов-делателей’, традиционно занимающих последние 15 лет сильные позиции в президентских и правительственных структурах, как высокомерное отношение к обществу, нежелание прислушаться к его надеждам и ожиданиям, а также более чем скромные результаты реформ в 1990-е годы, и стали причиной массового разочарования в либерализме как в политическом течении. Ведь для большинства населения этот период обернулся значительным снижением уровня жизни, потерей доступа к некогда бесплатным социальным благам. По мере выхода общества из затяжной рецессии 1990-х массовое сознание становилось все более нетерпимым к таким результатам экономической политики ‘либералов-делателей’, как огромный социальный и имущественный разрыв между новыми элитами и основной массой населения.

При этом, однако, может показаться парадоксальным, что неприятие одного из направлений в современном российском либерализме общество перенесло на все это течение в целом, отказав в доверии на парламентских выборах 2003 года всем партиям и организациям либерального толка, в том числе и не представленным в исполнительной власти и не несущим никакой ответственности за политику 1990-х годов (например, ‘Яблоку’). Но у этого феномена на самом деле может быть весьма простое объяснение. Российское общество на этих выборах в целом отвергло эпоху правления Бориса Ельцина, подведя под ней символическую черту. И все партии и движения, которые так или иначе были связаны с этой эпохой (не важно, в качестве ли проправительственной силы или оппозиции) и не смогли ниспровергнуть ‘ельцинизм’ с пьедестала власти, утратили свою привлекательность. Сказанное относится не только к либералам, но и к их традиционным оппонентам – коммунистам и их союзникам, которые в последние годы также стремительно теряют былое влияние. ‘Командор’, таким образом, тянет за собой в политическую могилу практически всех, кто был свидетелем его правления. Исключение составляет, пожалуй, лишь Либерально-демократическая партия России. Но живучестью она обязана лишь своему непотопляемому лидеру Владимиру Жириновскому, обладающему удивительной способностью быть нужным разным политическим режимам. Покинь он ряды ЛДПР – весьма сомнительно, что его детище без своего признанного лидера сможет протянуть хотя бы несколько месяцев.

Другой парадокс, связанный с сегодняшним кризисным положением либерализма, состоит в том, что большая часть общества, охотно воспринимая исходящие от власти утверждения о виновности либералов в плачевных итогах развития страны в минувшее десятилетие, в то же время совершенно не подозревает о том, что многие из тех, кто творил непопулярные реформы 90-х годов, сегодня в разном качестве продолжают успешно разрабатывать для нынешнего правительства новые стратегии, будь то ненавистная монетизация или реформы ЖКХ, здравоохранения. Более того, даже депутаты Государственной Думы от правящей ‘Единой России’, столь же страстно обличающие либерализм, покорно голосуют за законопроекты по реформированию экономики и социальной сферы, разработанные адептами реформ 1990-х и их последователями. У этого парадокса тоже может быть свое объяснение. Современная российская элита оказалась настолько гибкой в конструировании наиболее приемлемого для себя социального порядка, что созданный ею ‘гибридный’ политический режим позволяет инкорпорировать в него элементы различных социальных моделей и концепций, если только они позволяют этому режиму решать вполне конкретные задачи(3). Впрочем, и ранее в российской истории элиты отличались умением использовать подобные приемы селективности, соединяя, как, например, при Петре Великом, передовые западные технологии с крепостническими порядками. С Запада брали только то, что нужно было российским верхам. И в данном случае не важно, каков был объект заимствования – технологии, идеи или институты. Эта традиция, по-видимому, оказывает сильное влияние и на отношение элит к современному либерализму(4). Раз схемы, разработанные ‘либералами-делателями’, позволяют бесплатно приватизировать и делить огромные активы российской экономики, заставляют общество постоянно опасаться потерять достигнутое и балансировать на грани срыва в маргинальность, а потому соглашаться на исключение из борьбы за контроль над собственностью и принятие политических решений, значит, такой либерализм может быть вполне операциональным.

Как это ни странно, но ‘экономический либерализм’ оказался инструментальной схемой, оправдывающей социальное поведение и значительной части российского чиновничества, которое по идее вроде бы должно тяготеть к различным направлениям государственнической идеологии. Раз уж данная версия либерализма обосновывает необходимость освобождения государства (с которым российская бюрократия прочно себя отождествляет) от социальной ответственности, то подобные установки полностью совпадают с корпоративными устремлениями нынешнего чиновничества(5).

Что касается будущего ‘экономического либерализма’ и ‘либералов-делателей’, то их перспективы представляются очевидными. Пока существует нынешняя политическая система и тесно связанный с ней социально-экономический порядок, они будут прочно удерживать занимаемые ими в структурах власти посты и влиятельные позиции в политической и деловой элитах. Впрочем, подняться выше по иерархической государственной лестнице в те кабинеты, где принимаются стратегические решения о судьбах страны, им все же не дадут. ‘Либералы-делатели’ так и останутся в роли ‘спецов’, обслуживающих интересы нового истеблишмента, которым, правда, за успешную службу выделяются квоты как на получение прибылей, так и на участие в процессе принятия решений. Но это участие так и останется сугубо дозированным, ограниченным. Для осуществления же подобных целей достаточно отношений с ‘либералами-делателями’ на уровне индивидуальных контрактов. В рамках централизованной политической системы с доминантной политической партией как самостоятельная, институционально оформленная сила властным элитам они не нужны. Поэтому наиболее вероятным сценарием дальнейшего публично-политического бытия ‘либералов-делателей’ видится их интеграция и полное растворение в ‘Единой России’.

Три составные части нового либерализма

Нас же интересует другая проблема: а возможен ли либерализм в современной России именно как устойчивое, не зависящее от колебаний политической конъюнктуры течение, опирающееся на широкую поддержку в обществе? И если возможен, то какими политическими и идеологическими особенностями он должен обладать?

За последние 15 лет было проведено немало дискуссий на тему о том, какие из известных теоретических моделей либерализма наиболее приемлемы для современной России. Высказывалось множество предложений о содержании либеральной политики применительно к условиям нашей страны(6). Зачастую эти предложения страдали умозрительностью, излишним политическим конструктивизмом. В нынешней же ситуации оценивать перспективы применимости различных теоретических моделей либерализма к России, да еще пытаться определить конкретное содержание будущей либеральной политики в случае, если она станет определять политическое развитие нашей страны, было бы, очевидно, преждевременным. При этом настоящее и недавнее прошлое российских реформ дает достаточно материала, прежде всего для политического класса страны, относительно того, какими базовыми характеристиками должен обладать российский либерализм, если он хочет не только сохраниться, но и стать одним из ведущих политических течений. Именно об этом и пойдет речь в следующей части данной статьи.

Убежден, что либерализм как мощное политическое течение, имеющее массовую поддержку, может состояться только при условии, если он станет социальным либерализмом. В последние годы политиками и экспертами было предпринято немало попыток определить сущностные черты этого явления применительно к России. Как и следовало ожидать, их точки зрения значительно разошлись. Одни делали упор на сильную регулирующую роль государства, другие – на фактическую реализацию принципа равенства возможностей, третьи – на идею социального партнерства. Исходя из предложенной выше установки – уходить от попыток конкретного наполнения искомой модели, – приведем общее определение этого понятия, предложенное ведущим современным российским политическим философом Борисом Капустиным. Исследователь пишет: ‘Социал-либерализм – это та ветвь либерализма, которая понимает социальную обусловленность свободы. Во всех известных мне ветвях социал-либерализма свобода акцентируется как абсолютный приоритет. В отличие от классических версий естественно-правового либерализма свобода не дается человеку как таковому от природы: Понятно, что они (люди. – ‘ПК’) рождаются не равными и не свободными: Социал-либерализм это понимает, но, понимая это, он тем не менее, будучи либерализмом, оставляет и возможность свободы: он рассматривает социальные условия ее реализации'(7).

Нет сомнений в том, что по своей сути социальный либерализм непременно станет противоположностью либерализму ‘делателей’, приоритетом для которых всегда являлось естественное право личности (скорее, отдельных, продвинутых личностей) на свободу. В условиях же такой страны, как Россия, полной социальных диспропорций и разрывов и не имевшей сильных демократических традиций, страны, где у многих патерналистски ориентированных слоев населения не было и нет потребности в свободе, реализация этого права на практике неизбежно оборачивалась произволом сильных и взаимной ненавистью различных социальных групп, таящей в себе опасность новой общенациональной политической катастрофы.

Можно заметить, что в разных исторических воплощениях ‘либерализм делателей’ всегда являлся реакцией наиболее активной части общества на политику государства по его тотальному подавлению.

В этом смысле такой либерализм, близкий по смыслу к имеющему глубокие традиции в русской истории анархическому пониманию воли, представлял собой некую противоположность агрессивному государству, стремящемуся как можно больше сфер социальной жизни поставить под свой контроль. ‘Либерализм делателей’ появлялся в политической жизни на переломе эпох и на какой-то период мог даже становиться влиятельной массовой политической силой, как это было в 1917 – 1918 годах (до начала большевистского террора) и в начале 1990-х. Но такому либерализму никогда не удавалось на долгосрочной основе консолидировать российское общество. Неприемлемые для большинства социальные разрывы всегда останавливали его дальнейшее продвижение.
Политическая доктрина социального либерализма, исходящего из общественной обусловленности свободы, базируется на принципах солидаризма. Только в противоположность традиционному для России патерналистскому, вертикальному, корпоративному солидаризму либеральный вариант предполагает различные формы горизонтальных социальных связей – от объединений по интересам до различных гражданских инициатив и организаций социального партнерства. Применительно к современной России это может означать три важнейших вывода. Во-первых, социальный либерализм будет исходить из постулата, что границы возможного при осуществлении реформ пролегают там, где заканчивается способность общества к восприятию этих реформ. Во-вторых, чтобы реформы не приводили к опасным для российской политики общественным расколам, они должны стать результатом согласования интересов различных социальных групп. В-третьих, социальный либерализм должен ориентироваться не на констатацию равенства прав граждан, а на создание соответствующих общественных условий для реализации этих прав. Какие конкретные решения, институты и инструменты могут быть задействованы для осуществления этих целей, определит только будущее, а также те проблемы, которые предстоит тогда решать России и ее народу.

Либерализм сможет претендовать на ведущие позиции в российской политике только в том случае, если при решении вопроса об оптимальной форме политического порядка для России он поставит во главу угла приоритет демократической процедуры, а не целесообразности, как это всегда бывало в нашей истории, в том числе и в последние 15 лет. Следование принципу целесообразности a priori исходило из разделения общества на полновластное, управляющее меньшинство и пассивное, ведомое, управляемое большинство. В современных условиях такие подходы препятствуют разработке и проведению долгосрочной политики, основанной на принципе согласования целей. Реализация же приоритета демократической процедуры может стать реальным каналом материализации в отечественной политике принципа социальной справедливости, столь популярного в российском массовом сознании. Для ‘нового издания’ либерализма это будет также очень важно – с точки зрения его легитимации в массовом сознании. Либерализм – это не пресловутое право сильного, а торжество закона, создающего условия для выравнивания социальных возможностей.

Другим базовым постулатом нового либерализма должно стать признание фактора многообразия России и его использование в макрополитике. Аксиоматично утверждение, что фундаментальным основанием либерализма как политики и идеологии является принцип свободы выбора. Для такой огромной, отличающейся большим географическим, экономическим, социокультурным и религиозным разнообразием страны, как Россия, на уровне государственной политики реализация данного принципа может означать лишь одно. Не следует стремиться к разработке и осуществлению на практике какой-либо единой, всеохватывающей общественной модели, которая стала бы приемлемой для абсолютного большинства социальных групп и индивидуумов. Одна из причин острых политических катаклизмов, на протяжении всего ХХ столетия сотрясавших Россию, состояла в том, что представители двух основных течений, определявших ее социально-экономическое развитие в эту эпоху – большевики и их антиподы ‘либералы-делатели’, – исходили как раз из обратной схемы жесткого навязывания обществу, всем его социальным и профессиональным группам какой-то одной модели экономического порядка. Одни насаждали национализацию промышленных предприятий и коллективизацию. Другие также последовательно осуществляли приватизацию и освобождали хозяйственные и социальные субъекты от опеки государства. Новая же либеральная политика должна будет исходить из приоритета потенциальной политической и социально-экономической многоукладности России. Это потребует создания организационно-правовых и экономических условий, при которых индивиды, имеющие разный социальный опыт и разную систему ценностей, смогли бы сами выбирать наиболее приемлемый общественный уклад и форму общественных отношений. Можно возразить, что подобная многоукладность и так существует в современной России. Да, это так, но она воспринимается политическим классом как некий пережиток прошлого, своеобразный социальный атавизм, который нужно преодолеть в ходе рыночных реформ, базирующихся на принципах, имеющих универсальное значение. В новой либеральной постановке многоукладность будет восприниматься как долгосрочная данность, которую следует не только не разрушать, но и поддерживать целенаправленными усилиями государства. Иными словами, хотите работать в наиболее современных и передовых компаниях, очень много работать и много получать – государство гарантирует условия для нормального функционирования этих компаний и возможность устройства на работу в них. Хотите быть хозяевами собственной судьбы и как можно меньше зависеть и от государства, и от крупного бизнеса, и от кого-либо еще – занимайтесь собственным, мелким предпринимательством, будь то мастерская по ремонту бытовой техники или частное такси. Государство и здесь позаботится о защите вашего бизнеса от произвола жадных чиновников и лихоимства гангстеров. Ну а если капитализм вам не по душе, государство подумает и о том, как создать небольшое количество предприятий или сельскохозяйственных коммун, работая на которые, конечно же, нужно будет забыть о сколько-нибудь более высоких требованиях по отношению к существующим в обществе минимальным потребительским стандартам. Но зато некий минимум потребительских благ будет вам гарантирован; и не нужно бояться завтрашнего дня – он все равно будет похож на сегодняшний и вчерашний.

Подобная схема не является утопией. Есть страны, где она вполне успешно используется, например в современной Индии. Ее же востребованность в России может быть обусловлена не столько соображениями экономической эффективности (аргумент, которым всегда оперировали ‘либералы-делатели’), сколько политическими мотивами. Если россияне на собственном опыте поймут, что привычные для них авторитарно-бюрократические и авторитарно-корпоративные модели социального порядка не гарантируют им стабильности, не делают их жизнь более предсказуемой, либеральная концепция многоукладности (в плане не только экономики, но и образа жизни) может стать важным фактором обретения либералами широкой общественной поддержки. Но одновременно следует отметить, что реализация основанного на данной концепции политического и социально-экономического курса возможна лишь при двух условиях. Во-первых, подобный либерализм может быть только социальным, поскольку он базируется на принципах солидарности и сотрудничества между разными укладами. Во-вторых, он возможен лишь тогда, когда бюрократия потеряет нынешнюю роль ключевого хозяйствующего субъекта и станет профессиональной управленческой корпорацией, работающей под контролем общества. В этой связи снова уместно привести слова Бориса Капустина: ‘Государство, конечно же, инструмент, а не самоцель. Вопрос в том, организовано ли государство таким образом, чтобы служить: свободе в социал-либеральном понимании. Государство может быть так организовано – в либерализме и социальном действии'(8).

Итак, второе пришествие либерализма возможно не в технократической форме – это уже было и не оправдало ожиданий, а в виде ценностно окрашенного политического течения, выдвигающего на первый план приоритеты не столько в сфере экономики, сколько в области политики.

Условия, при которых возможен успех

Мы постарались описать, в какой форме и с какими политическими приоритетами либерализм снова может утвердиться как одно из ведущих массовых течений в отечественной политике. Не менее важный вопрос, однако, состоит в том, возникнут ли для этого соответствующие условия и смогут ли силы, претендующие на роль либеральных, воспользоваться этими возможностями. Сразу же отмечу, что сценарий появления новой либеральной альтернативы из нынешней властной элиты нереален. Дело в том, что созданная этой элитой система лишена внутренних мотиваций к социальным и политическим инновациям и развитию. Ее базовая установка ориентирована на оптимизацию существующей системы и сохранение доминирующих позиций за нынешними правящими кругами, которые не нуждаются ни в каких глубоких общественных изменениях. В этой связи можно предположить, что второе пришествие либерализма, скорее всего, будет связано с кризисом существующей системы. С учетом этого фактора целесообразно остановиться на двух основополагающих моментах. Первый заключается в том, что возникновение массового общественного запроса на либерализм сегодня видится как результат полного разочарования в полуавторитарно-стабилизаторских усилиях власти последних лет. Точнее, в том, что эти усилия не принесли обществу ни социальной справедливости, ни обещанного порядка. Но такое разочарование, если оно возникнет, само по себе автоматически не приведет к движению маятника массовых настроений в направлении нового призвания либерализма. Кризис нынешней системы на самом деле может обозначить лишь альтернативу: либо создание жесткой авторитарной диктатуры, возможно, с полной ликвидацией институтов представительной демократии, либо полномасштабная либерализация. Для того чтобы события пошли по второму сценарию, либеральные политические силы должны выиграть сражение за умы сограждан, сумев доказать им, что при политическом руководстве либералов и порядка будет больше, и справедливости тоже. Это непростая задача, и, чтобы быть готовыми к ее решению, современным российским либералам необходимо встретить новые вызовы консолидированными и отмобилизованными, возможно, объединив усилия в рамках единой в институциональном отношении организации. Но даже если либералам в условиях кризисной ситуации удастся завоевать симпатии значительного числа россиян, без наличия в обществе массовых гражданских сетей восхождение к властным позициям, скорее всего, обернется повторением недавней истории.

Общество в момент очередного коллективного прозрения снова увидит в либеральных политиках новых спасителей и будет ожидать от них чуда, как когда-то ожидало его от ‘либералов-делателей’, пытавшихся разыграть карту освобождения великой преобразовательной энергии россиянина, вышедшего из-под гнета тотального государства.

Но в таких социально-психологических условиях ожидания скорых великих свершений будет крайне сложно реализовать стратегию социального либерализма, в первую очередь потому, что он ориентирован на горизонтальную солидарность, а не на восстановление и укрепление вертикального государственного патернализма и мессианизма правящего меньшинства. Ни экономического, ни иных чудес под властью новой либеральной элиты произойти не сможет, значит, снова неизбежным станет авторитарный откат. Поэтому вторым условием возрождения либерализма как влиятельного в долгосрочной перспективе политического течения может стать то обстоятельство, если к моменту попытки восхождения либералов к вершинам власти им удастся создать на низовом базовом уровне сеть массовых самоуправленческих организаций и гражданских инициатив. Именно эти сети и могут стать институциональной и социокультурной основой как для организации нового политического порядка, так и для успешного проведения новой либеральной политики. И в этом случае превращение либерализма в одного из ключевых игроков на российской политической сцене уже не будет кратковременным. Однако сейчас трудно предположить, в какой форме может произойти это возвращение. Будет ли создана новая авторитетная либеральная партия, и если будет, то на какой основе – из сохранившихся к тому времени политических объединений либерального толка или же как абсолютно новая структура со ‘свежими’ людьми? Или же либералы заявят о своих претензиях, будучи организованными в форме нового политического холдинга, имеющего в своем составе некий координирующий центр, но при этом сохраняющего автономность входящих в него политически активных групп бизнеса, влиятельных гражданских и молодежных ассоциаций, СМИ и, наконец, групп профессиональных политиков? Все будет зависеть от того, в каких формах станет тогда развиваться политический процесс, и от ситуации внутри самого либерального движения. Но вне зависимости от этого либералы, опирающиеся на массовые гражданские и самоуправленческие сети, смогут стать важным, если не главным элементом отечественного политического пейзажа.
________________________
Примечания:

1 Об идеологии реформаторо-делателей. Интервью с Григорием Томчиным // www. polit. ru / analytics/2005/12/19/tomchin.html

2 Соловей В.Д. Русская история: новое прочтение. – М., АИРО-ХХI, 2005.

3 См. Шевцова Л. Россия – год 2006: логика политического страха. Статья 1 // Независимая газета, 13 декабря 2005 г.

4 Пионтковский А. Путин навсегда // Новая газета, 5 апреля 2004 г.

5 Делягин М. Социально-экономическая программа будущей революции // Глобальная революция: ретроспектива и перспективы. Материалы к заседанию клуба ‘Красная площадь’ 13 января 2006 г. – М., 2006. С. 3.

6 См., например: Постзападная цивилизация. Либерализм, прошлое, настоящее и будущее. Сб. статей. – М.: Новый фактор, Минувшее, 2002. Логос, #6 (45), Либерализм vs. Консерватизм. 2004; www.prognosis.ru/pdf_1057.pdf; www. prognosis. ru/pdf_1058.pdf; www. russ.ru/politics/20040326-nonprav.html; и др.

7 Капустин Б. К вопросу о социальном либерализме // Логос, #6 (45), 2004. С. 72.

8 Капустин Б. Там же. С. 77.

———————————-
Оригинал статьи на сайте “Политкласс”