…Когда скончался Святослав Рихтер, кто-то из коллег по перу определил в некрологе: «Через таких людей человечество общалось с Богом».
Не знаю, общался ли взаправду Рихтер с Творцом. Но точно известно, что определенной части человеческого рода Рихтер всю жизнь принципиально чурался. Журналистов.
И не из «концептуальной» ненависти к ним. Просто великому музыканту хотелось иметь собеседником кого-либо, хоть в какой-то мере сравнимого с ним даже не по дарованию — просто по широте интересов, по умению мыслить. А находились либо «мотыльки», готовые беседовать с кем угодно и о чем угодно, либо «упертые» специалисты-музыковеды — смотри определение Козьмы Пруткова.
А в восприятии публики существовали как бы два Святослава Рихтера. Один был бог музыки, на редкие концерты которого среди неимущих меломанов было принято устраивать «лом». Поясняю: перед контролем зала, где проходил концерт, плотно, плечом к плечу, собиралась большая (человек 20-30) и чем-то похожая на знаменитую македонскую фалангу группа заведомых безбилетников, которая с разбегу прорывалась через все кордоны — остановить ее, как правило, было невозможно.
А другой Рихтер: Другой мог услышать после очередных гастролей от кандидата в члены политбюро Демичева: «Берите свою скрипочку и снова поезжайте». Или ответить бывшей ткачихе Фурцевой на сетования о том, что вот, мол, в доме у Ростроповича и Вишневской живет «этот гнусный Солженицын»: «И вправду безобразие — у них такая теснота. Пусть он лучше живет у меня!»
Но знавшие и того, и другого Рихтера равно не верили, что великий человек не ведет никаких записей для потомства, «для бессмертия», что у него нет набросков того, что в самом общем виде принято называть мемуарами.
Они были правы. Только вот вряд ли кто-либо из них мог предположить, кого именно изберет Рихтер в качестве своего последнего собеседника. Такого, кому можно передать собственные дневниковые записи за всю жизнь. Такого, с каким можно говорить о чем угодно, даже о самых страшных страницах собственной жизни, о которых Рихтер не говорил никогда и ни с кем. Как, например, судьба его отца, великолепного музыканта, преподавателя Одесской консерватории и органиста еще стоящей напротив нее на Новосельской улице немецкой кирхи. И ясно было, что собеседника этого Рихтер «высматривал» на протяжении многих лет.
…Бруно Монсенжон был достаточно известен в музыкальном мире и до встреч с Рихтером. Скрипач по образованию, человек необычайно разносторонних интересов, он прославился тремя прошедшими по всему миру фильмами о Гленне Гульде, лучшем за весь ХХ век исполнителе произведений Баха. Но дело не только в этих фильмах. Просто Рихтер увидел в Монсенжоне талантливого литератора и, самое главное, порядочного человека, который далек от того, чтобы покрасоваться на фоне славы всемирно известного музыканта. И вполне определенно можно сказать, что Монсенжон ожидания Рихтера оправдал вполне. Конечно, ему пришлось задать Рихтеру немало вопросов. Но в книге (несмотря на то, что в ней есть подзаголовок «Диалоги») все вопросы опущены, говорит один Святослав Рихтер. И говорит так, как и подобает богу музыки. Не стесняясь в определениях. Не щадя ни коллег по искусству. Ни самого себя. Было бы, конечно, очень соблазнительно процитировать очень резкие и хлесткие определения Рихтера по отношению ко многим знаменитым и еще выступающим светилам музыки — Ростроповичу, Покровскому, Рождественскому, Писаренко…
Но взглянем на другие замечания. «Играл совершенно ужасно», «играл по-свински», «вышел на улицу и свалился в придорожную канаву, где и пролежал всю ночь». Это не о ком-нибудь — это о самом себе.
И как не порадоваться тому, что встречи Рихтера с Монсенжоном происходили уже не в ту историческую эпоху, в которую прошла большая часть жизни Святослава Великого. Когда любые контакты с представителями зарубежных издательств и зарубежных СМИ уже априори были криминалом, а все творения их пера, выходившие за строго очерченную линию красных, со звездой и серпом и молотом, флажков, объявлялись либо клеветой, либо фальшивкой, сработанной в ЦРУ. Как это было с мемуарами Хрущева или «Антиформалистическим райком» Шостаковича. Нет сомнения, что та же судьба постигла бы и книгу Рихтера, появись она в советскую эпоху.
Впрочем, даже те, кто не любит резких определений ни в чей адрес, отыщут в рихтеровской книге немало сокровищ. Ну кто сейчас может себе представить Рихтера в качестве дирижера? Разве Мстислав Ростропович, исполнявший вместе с ним в 1952 году как солист Концертную симфонию Сергея Прокофьева, за которую никто из музыкантов не брался — боялись высочайшего гнева. А Рихтер вполне честно и очень иронично пишет о том, что дирижерскому искусству его всего за десять дней (!) обучил Кирилл Кондрашин и что одного раза за пультом ему вполне хватило. И четко поясняет: «Ненавижу две вещи — анализ и применение власти. Дирижеру не избежать ни того, ни другого».
Или — рихтеровские дневниковые записи. Во всем — чисто немецкая фантастическая точность и педантичность. Все концерты, все домашние музыкальные вечера, все присутствовавшие, весь репертуар. Что вовсе не мешает автору не раз укорять себя за эту чисто немецкую правильность, рациональность. И от души завидовать тем, кого он в хорошем смысле называет «сумасшедшими» — Ростроповича, Шостаковича, Прокофьева.
«Может, и мне так хотелось быть сумасшедшим:»
