С 21 января по 3 февраля в Театре Маяковского пройдут гастроли спектакля Вячеслава Полунина “Сноушоу”/”Snowshow”. Шоу привозили в Москву дважды – на фестиваль “Триумф” в 2000 году и на театральную Олимпиаду летом 2001-го. Показы проходили в обстановке обмороков и ажиотажа. Лучший на сегодняшний день спектакль Полунина отметит в Москве свое десятилетие и тысячный спектакль. Накануне двухнедельных гастролей “Новая газета” беседовала с Вячеславом Полуниным, некоторое время назад поменявшим Лондон на парижский пригород Креси ля Шапель. Французы влюбились в Полунина, назвали его “русский Колюш” (Колюшем зовут самого знаменитого французского клоуна современности) и купили ему дом, в котором Полунин строит теперь свой театральный центр. Цирковая кибитка, десятилетиями колесившая по миру, остановилась около бывшей деревенской мельницы.

– Вы привозили “Сноушоу” дважды – на фестиваль “Триумф” и на театральную Олимпиаду. Каждый раз – аншлаги и толпа обиженных у входа. Что мешало провести большие гастроли сразу после Олимпиады осенью, как об этом говорилось? И почему сегодня вы выбрали не самый удобный в Москве зал Театра Маяковского?

– График моей работы плотно расписан, и найти какие-то щели очень сложно. В России все еще отсутствует отлаженная система театрального менеджмента. Что касается Театра Маяковского – непросто найти в Москве театр, который предоставит свою площадку на целые две недели.

– К гастролям вы приурочили десятилетний юбилей спектакля. Он сильно изменился за эти годы?

– Я не очень внимательно к этому отношусь. Изменение – естественная вещь. Игровой антракт окончательно превратился в отдельную идею. Со временем может получиться, что именно из антракта будет вырастать весь спектакль. Да, видимо, так и будет.

У меня много новых актеров. Я не помню, кто выступал в Москве в прошлые два раза. Неизменной остается только композиция, вокруг которой каждый раз наворачивается что-то новое, и три персонажа, которые сами мне диктуют, как я должен поступать.

– Есть ли у вас еще какие-то спектакли, кроме “Сноушоу”?

– Да, из последних – “Дьяболо”. Есть мои старые спектакли, которые я очень люблю: “Фантазеры”, “Чердаки”, “Катастрофа”, “Сны”, “Жизнь насекомых”, “Асисяй-ревю”. Но они сейчас не идут или идут от случая к случаю, что нехорошо для спектакля. Делаю новый, называется “Шишок”.

Театральный зал уже готов, мастерские будут готовы вот-вот. Чем быстрее мельница превратится в театральный центр, тем быстрее появятся новые спектакли и будут восстановлены старые, потому что люди и декорации будут находиться в одном месте.

– Почему вы не везете в Москву спектакль “Дьяболо”?

– Москва – мое любимое место, поэтому я вожу сюда только обкатанные спектакли. “Дьяболо” всего четыре года, он еще малыш. В Голландии и Польше я его сыграл с большим удовольствием для себя и для публики. Но до показа в Москве он должен побывать еще не в одной экстремальной ситуации, то есть на разной аудитории и в разных залах.

– Долгое время шли разговоры о передаче московского кинотеатра “Зарядье” под вашу школу. В каком состоянии эти планы сейчас?

– Эта история застряла. Было уже много таких “застрявших” историй. Но сама идея с московским центром в какой-то степени сдвинулась. Прошлым летом появилась организация – Театральный центр Полунина в Москве, который и инициировал нынешние гастроли. Есть какое-то скромное финансирование, надеюсь, что со временем возникнет и свое здание. Пока его нет, я пытаюсь реализовать такой проект – чтобы в Москве постоянно находился “Корабль дураков”.

– По слухам, те идеи, под которые выбивалось “Зарядье”, вы с гораздо большим размахом воплотили в Париже, где открылся ваш театральный центр. Что там вообще происходит?

– Здесь чудесно. Это все как будто не со мной. Для каждой вещи и каждого дела есть отдельное место. Все коммуникации в наличии, до города – двадцать минут, вокруг – лес, тишина, речка рядом.

– Занимаетесь ли вы административной работой? Сколько времени уходит на репетиции – больше или меньше, чем 20 лет назад?

– Репетиции сильно изменились. Раньше было больше динамики, йоги, балета, прыжков, упражнений с телом. Сегодня мозги тренируются. Чтение, общение на первом месте. Сейчас для меня важнее и труднее не воплотить, а осознать, что и зачем я делаю. Очень трудно найти форму, новую и одновременно предельно понятную. Но это интереснее всего.

– Видели ли вы спектакли нынешней группы “Лицедеи”? Вас как-то трогает, что люди собирают кассу, пользуясь ассоциацией нового бренда с вашим именем и труппой прежних лет?

– Да? Грустно. Получается, что мои ученики не смогли встать на собственные ноги и используют подпорки. Но им все равно придется сделать что-то свое, чтобы зрители полюбили именно их – за них самих.

– О ваших спектаклях часто говорят: “белая магия”. Путешествуя по миру, насколько далеко вы готовы зайти в знакомстве с сакральными техниками?

– Эта тема для меня очень трудна. Я человек увлекающийся, люблю тайны, всегда готов залезть в какие-то вещи и посвятить им десяток лет. Поэтому я очень осторожно обхожу сейчас все темы, связанные с магией. Если я увлекусь этим по-настоящему, на спектакли меня уже не останется.

Я совсем недавно разговаривал с настоятелем буддийского монастыря. Он сказал, что я должен принадлежать Будде и смогу добиться многого, если пойду дорогой религии. Это был очень важный и сложный для меня разговор. Мы проговорили несколько суток. Но я не могу бросить театр! Театр и религия разными тропинками приближаются к одному и тому же космосу в человеке. Я уж пойду своей дорогой, которую выбрал очень давно.

– Будете ли вы принимать участие в праздновании 300-летия Петербурга? Ваших земляков Михаила Шемякина и Антона Адасинского уже привлекли – они организуют праздничное пространство Петропавловской крепости.

– Однажды, в 89-м году, я уже делал “Караван мира”, и это была очень важная ступень в моей жизни. Три года, в течение которых я занимался “Караваном”, разлучили меня с театром. Я очень люблю такие истории! Но это требует огромных вложений, отдачи энергии, активного участия множества людей и потери себя для театра на несколько месяцев. Поэтому я буду вовлекаться только в те истории, где будет команда, на которую я смогу опереться.

Так было на театральной Олимпиаде, когда Лужков и Шадрин, руководитель Конфедерации театральных союзов, помогли провести грандиозную программу уличных театров. Тогда у меня было ощущение, что это вещь, которую очень многие люди хотят сделать вместе. И с удовольствием взялся.

В Питере пока нет таких сил, которые могли бы поднять мощный проект. Творческих сил в этом городе хоть отбавляй, но с организационным моментом, с продюсерами просто беда. У меня нет там таких людей, которые помогли бы тащить эту повозку. И позапрошлогодний “свадебный” проект поэтому накрылся. А делать маленький, скромненький, бедненький проект бессмысленно. Это – неуважение к родному городу.

– Почему при таком большом кредите доверия и любви к вам в России ваши проекты здесь двигаются с таким трудом?

– Ну как, нормально: По-моему, в России по-прежнему многое держится на отдельных личностях: режиссерах, писателях, актерах. И по-прежнему отсутствует система государственной культурной политики.

– Меняется ли в Европе отношение к уличному театру в связи с возросшей угрозой терактов?

– Не знаю. Думаю, уличный театр не связан с терактами. От уличных действ идет очень мощная положительная энергия, ее количество и вектор движения трудно предугадать, и ей не нужно сопротивляться.

– Вы не раз говорили, что существующие карнавалы с большой исторической и культурной традицией – бразильский, венецианский – исчерпали себя. Каким должен быть карнавал нового типа? Сколько вообще стоит сегодня его организация?

– Вполне естественно, что венецианский и бразильский карнавалы являются музеями. Музей – вещь хорошая. Он напоминает о том, какой была культура страны когда-то, что ее питало. Публика тянется к карнавалу и даже в существующих музейно-карнавальных мероприятиях, о которых вы упомянули, участвует с удовольствием.

С карнавалом произошло то же самое, что и с цирком. Цирк в какой-то момент потерял свой дух, красоту и загадку, и новая молодая сила не могла никак соединиться со старой цирковой традицией.

Как молодые амбициозные люди не хотели идти в цирк, потому что не верили, что там можно реализовать крупные современные театральные идеи, так они не приходят сегодня делать карнавал в той же Венеции, которым сегодня заправляют серьезные и скучные бюрократические организации.

Реанимация цирка начинается сейчас во Франции и Канаде. Мысль о том, что карнавал – действительно потрясающее место настоящего освобождения для современного компьютерного человека, постепенно приходит в неглупые головы, и лет через 10-20 о необходимости карнавала с какой-то новой, современной идеологией будут говорить все.

Но я опять немножко спешу и пытаюсь опередить время. Мне хочется делать этот карнавал уже сейчас.

Уличный театр – это только вступление в карнавал. Он должен привезти за собой большую повозку карнавала. Мы только начали готовить почву и пространство для него. То маленькое безумие, что мы устраивали в питерском кинотеатре “Родина” и в московском саду “Эрмитаж”, – это почти карнавал, но еще не он. Карнавал уже впитал в себя современное искусство с его инсталляциями и перформансами, вобрал в себя весь экспериментальный и уличный театр, переосмыслил Станиславского, Мейерхольда и Таирова. Если бы мы имели возможность проводить то, что было в “Эрмитаже”, раз в два года – чаще все равно не получится, – мы получили бы Московский карнавал – карнавал третьего тысячелетия.

Источник: Вячеслав Полунин – русский клоун парижских предместий. “Новая газета”, 20 января 2003 года