Недавно мне пришла бумага из Московского городского суда. Там было сказано, что в результате случайной выборки я стал кандидатом в присяжные заседатели и меня приглашают пройти процедуру отбора. Я в случайности не очень-то верю. Поэтому письмо не выкинул, как многие. А взял да и пошел, куда позвали. И вот что из этого вышло.

Отбор

В назначенный день я был в суде. В указанном зале уже собрались люди, много людей. А я-то рассчитывал, что в присяжные недобор и мне несложно будет внедриться в коллегию заседателей. Не тут-то было. Я насчитал человек шестьдесят. А кандидаты все подходили и подходили. Между прочим, это был будний день. Когда уже пахло аншлагом, раздали небольшие анкеты. Ничего особенного: родился, женился, дети, должность… Основным моим недостатком в этом деле мне представлялось то, что я – журналист. В Мосгорсуде, я это знаю наверняка, журналистов не жалуют. Поэтому в графе «работа» написал обозреватель, а не журналист.

Не могу сказать, что слукавил. Анкета просила одним словом определить свою должность. Я и определил, как было написано в моей визитке: обозреватель. Кого обозреватель, чего обозреватель? Наверное, пропустили, не заметили, не проверили.

Следующий этап отбора выглядел так. И снова в зале подавляющее большинство – женщины. Судя по виду – раннепенсионного возраста. Густо напомаженные, в стеклышках-брюликах, с книжками Моэма и японскими головоломками. Мужчин не более десяти. Почти всем – под 60. Двое – средневозрастные.

…Пока не начался отбор, идет треп обо всем на свете. Например, о дачах. Это понятно: май, посадки, заморозки на почве. Но почему еще и о кавказцах в перерыве между дачами? Звучит это в таком примерно виде: «Вот если русский убьет – это ксенофобия, а если кавказец – это самозащита. Где справедливость?».

Наверное, я что-то пропустил в новостях.

Потом – о внуках и домашних животных: «Мой-то линять начал».

– Сережка, что ли?

– Сама ты Сережка, Рыжик.

Почти все женщины без обручальных колец, а это знак избытка свободного времени, если я ничего не путаю. Зато колец необручальных – много, больше необходимого для уголовного процесса. Из разговоров выясняется, что мужчины хотят попасть в короткий процесс, побыстрее начать и закончить дело, а женщины, наоборот, стремятся оказаться в длинном процессе, чтобы подольше смаковать удовольствие, тянуть его, как в сериале.

Многие женщины знакомы между собой. Видно, что на отбор приходят не в первый раз. Соревнуются в знании процедуры. Это – такие уже профессиональные кандидаты в присяжные заседатели. В сумочках профессионалок типичный набор кандидата: бутылка минералки, блокнот и ручка, иронический детектив. У тех, что поосновательней – бутерброды и термосы. Эти, похоже, намерены ходить в суд до победного – хотя бы раз да выберут. Заметно, что им очень хочется, чтобы выбрали. Развлечение, зрелище. Это раз. Заманчиво посмотреть на чудовище в клетке не экранное, а настоящее. Ведь суд присяжных задействуют только в процессах, связанных с тяжкими и особо тяжкими преступлениями. А если еще и судьбу такого чудовища решать дадут – это ли не счастье пенсионное? Это – два. Да еще денег заплатят – 320 рублей в день. Да еще адреналина сколько – ведь как в лотерее: выберут – не выберут. Да еще удостоверение выдадут, приравнивающее к статусу федерального судьи и гарантирующее неприкосновенность на время процесса. Хотя неприкосновенность этим женщинам – как козе баян. Наоборот, побольше бы прикосновенности.

– Значит, я могу милиционеру в лицо плюнуть, и мне за это ничего не будет? – интересуется одна из кандидаток.

– Теоретически – да. Но поставьте себя на место милиционера, – отвечает бойкая организаторша.

– Опять у нас одни женщины, – весело скорбит она. Потом замечает в сумке одного из редких мужичков наборную ручку короткого спиннинга. То ли по пути с рыбалки человек приехал исполнить свой гражданский долг, то ли на рыбалку после исполнения долга решил отправиться – непонятно. Зато понятно, где примерно сейчас искать всех прочих мужичков, которым пришло приглашение участвовать в процессе отбора присяжных заседателей. В районе Истринского водохранилища, я полагаю. Так вот. Судя по разговорам, одежде, манерам, публика собирается здесь довольно приличная. Скромно, не без изящества одетая (богатым, понятное дело, некогда – они деньги пекут и им не до судопроизводства, прости господи), с энтузиазмом в глазах, который у многих – женщин в особенности – проявляется в заключительной части жизни.

Спустя некоторое время начинается раздача бэйджиков с номерами. Мне достается № 9. Потом всех нас – а это 49 человек – ведут в тот зал судебных заседаний, где будет проходить процесс. Со стороны внушительная куча кандидатов в присяжные похожа на родственников усопшего, которые перед входом в крематорий ждут своей очереди с ним проститься. Такие же напряженные и растерянные лица, озираются по сторонам, молча топчутся, гвоздик только не хватает. Вот, наверное, откуда это выражение: «суд толпы».

Наконец, нас впускают в зал. Все рассаживаются на скамейках, активно осматриваются. В камере-аквариуме, оборудованной бронированным стеклом, сидят двое молодых людей. Это и есть обвиняемые, которые с началом процесса станут подсудимыми. Из 49 человек надо отобрать 12 основных присяжных и четырех запасных. Стороны защиты и обвинения имеют право на два мотивированных и на два немотивированных отвода. А затем из оставшихся выберут коллегию.

«Если вас отведут или не отберут в присяжные, пожалуйста, не воспринимайте это как личную обиду. Отвести и меня могут, по закону, и даже стенографистку – любого участника процесса», – обращается судья к залу. Затем она начинает объявлять, в чем органы прокуратуры обвиняют предъявленных к осмотру в клетке молодых людей.

История преступления для Москвы заурядна. Этим и страшна. В конце ноября прошлого года в районе метро Петровско-Разумовская зарезали девушку из-за ее сумки, в которой было семьсот рублей и мобильный телефон. Девушке нанесли девять ножевых ранений, но она сумела добраться до своей квартиры и умерла на руках отца от острой кровопотери и шока. По мнению прокуратуры, один из сидящих в клетке убивал девушку, а другой – стоял на стреме.

Это все, что нам пока сообщают. Подробности предназначены уже для более узкой аудитории.

Потом начинается собственно процедура отбора присяжных. Судья объявляет, что сейчас будет зачитывать список из нескольких вопросов, «отвечать на которые надо предельно честно, иначе под угрозу может быть поставлено будущее решение коллегии присяжных. Если кто-то скроет важную о себе информацию – стороны процесса потом будут вправе обжаловать и отменить вердикт суда присяжных и приговор». Далее выясняется, что вопросы составлены при участии обеих сторон процесса.

Тот из кандидатов, кто отвечает положительно на объявляемый вопрос, поднимает руку, затем идет к столу судьи, – больше, правда, похожему на профессорскую кафедру, чем на стол, – где в присутствии двух защитников и гособвинителя его выслушивают и затем снова отпускают на место.

Продолжается эта процедура довольно долго. То ли вопросы мудреные, то ли кандидаты чересчур честные.

Некоторые думают, что присяжных начинают проверять уже на стадии рассылки писем-приглашений. Потому что известно: кандидатуры намечаются на основании избирательных списков, предоставляемых районными управами. На самом деле в управах, как жаловались мне в суде, к этому делу подходят формально. Никого по милицейским базам не «пробивают», тем более что и закона такого нет.

В зале многие начинают скучать. Рядом со мной сидят две пожилые подружки, обсуждают сидящих в клетке.

– Смотри, сидят. Нет, ты только посмотри – сидят.

– А что, надо стоять, когда отбирают присяжных?

– Да, нет. Я – о другом. Вот ведь, с виду. Вроде как люди, а на самом деле…

– Что?

– Нелюди.

– Да-а. А им-то удобнее сидеть, чем нам. У них там вон как просторно, а мы как куры на насесте…

Вот такая, думаю, у нас презумпция невиновности. И отгоняю фантазию о том, как я бы сидел в этой клетке, и меня бы судили такие вот дачницы-птичницы.

Начинают задавать вопросы. Получайте представление о портрете идеального присяжного заседателя в России начала XXI века.

Итак.

– Кому из присутствующих в зале нет 25 лет или больше 70?

Недостаток и соответственно избыток жизненного опыта, я так полагаю.

– Есть ли лица, имеющие детей до 3 лет?

«Это больше к женщинам относится, – комментирует судья, – а то сложно будет ходить на заседания. И прошу внимания: речь не идет о внуках».

– Кто был судим либо привлекался к уголовной ответственности, либо чьи близкие родственники привлекались, либо кто из присутствующих проходил по уголовному делу в качестве потерпевшего и т. д.

Это, наверное, чтобы не было предвзятости, которая возникает у всякого, кто сталкивается с нашими правоохранителями.

– Есть ли в зале инвалиды первой и второй групп?

– Есть ли те, кто испытывает трудности с русским языком?

– Кто в силу религиозных убеждений считает невозможным исполнение обязанностей присяжного заседателя?

– Кто знаком с подсудимыми, потерпевшим, проживает вблизи места преступления?

– Кто знаком с уголовным делом из прессы или из других источников?

– Кто хочет заявить самоотвод?

Всего 12 вопросов. Не так много. Часто бывает гораздо больше, когда дело большое и разветвленное.

Мотивированных отводов в нашем деле не случилось. Видимо, биографические изъяны кандидатов не были серьезными с точки зрения сторон.

Судья между делом говорит, что процесс, по ее предположению, будет коротким, займет дней десять, не больше.

Две другие бывалые кандидатши комментируют это так:

– Значит, неинтересное дело. Судье уже все ясно.

– Да. А я вот помню, в ноябре была на отборе. Так там все были убийцы, а здесь только один. Жалко.

– А давай поспорим, – предлагает одна другой, – кто из этих двоих убийца, а кто на шухере стоял. Я думаю, убийца вон тот мордатый, который посимпатичнее.

– И я тоже.

Спор не получился. Обе сидят недовольные.

Сторону гособвинения представляет молодая дама. Костюм прокурора ей не идет. Она то и дело подхихикивает – нервное, что ли? – выслушивая кандидатов. Кое с кем, показалось, и кокетничает, может, это такая профессиональная манера вызывать симпатию у присяжных.

Затем стороны сверяют списки. Объявляют номера тех, кого отобрали в коллегию. Среди прочих объявляют и мой номер. И тут же присваивают другой. Теперь я № 6. Никаких фамилий не называют. Объясняют это соображениями безопасности.

Итак, присяжные отобраны. 12 основных, 4 запасных – на тот случай, если кто-то из основного состава по уважительной причине выйдет из процесса. Я в основе, и значит, буду участвовать в вынесении вердикта. Запасные присяжные такой возможности лишены, хотя и обязаны наравне с основными посещать все заседания.

Мой хороший товарищ считает, что в присяжные идут люди с комплексом нереализованного начальника. Чтобы хотя бы во время уголовного процесса почувствовать себя вершителями человеческих судеб. Он, впрочем, не психоаналитик, а звукорежиссер в кукольном театре. Хотя ему, наверное, виднее: он каждый день видит, как одни дергают за нитки, а другие вследствие этого двигаются под музыку.

Присяга

Судья благодарит кандидатов, которых не отобрали. Благодарность ее им не нужна. Восприняли все-таки как личную обиду. Отверженные громко встают с лавок, громко стучат каблуками и хлопают дверьми. В зале остаются только представители сторон, судья, подсудимые и секретарь-стенографист.

Затем коллегию просят отправиться в совещательную комнату: познакомиться и выбрать старшину.

Совещательная комната ничего выдающегося собой не представляет. Офисный стиль. Большой овальный стол, стулья, диванчик и плохо закрывающийся холодильник. Рядом – туалет, он же – курительная. Окна открываются с помощью специальной ручки, которую надо просить у помощницы судьи, нашего куратора.

Выбираем старшину. Сначала между добровольцами: студенткой юрфака: «Мне это надо для диплома», и разговорчивой пенсионеркой: «Я всю жизнь чем-нибудь руководила». В результате принудительно выбрали мужчину, руководителя благотворительной организации. Претендентке-доброволке сказали: «Мужчина есть мужчина». И проголосовали за него без всякой обиды.

Потом снова идем в зал – давать клятву.

Все встают. Судья зачитывает клятву присяжного заседателя. Она весьма поэтична и патриотична одновременно.

«Приступая к исполнению ответственных обязанностей присяжного заседателя, торжественно клянусь исполнять их честно и беспристрастно, принимать во внимание все рассмотренные в суде доказательства, как уличающие подсудимого, так и оправдывающие его, разрешать уголовное дело по своему внутреннему убеждению и совести, не оправдывая виновного и не осуждая невиновного, как подобает свободному гражданину и справедливому человеку».

Потом все по очереди, в соответствии со своими номерами, произносят: «Я клянусь». Затем следует инструктаж нашего куратора.

Инструктаж начинается с главного. С еды. Выясняется, что столовая в Мосгорсуде не работает, поэтому еду надо приносить с собой.

– Только, пожалуйста, не приносите с собой ножи. А то охранники на входе жалуются. Говорят, что вы на скобке все время звените со своими ножами. Мы вам наши дадим, чтобы колбасу резать.

Предупреждает, чтобы не расхаживали с бэйджиками по зданию суда. «Снимайте, оставляйте в совещательной комнате, не здоровайтесь, с кем попало. Пришли в зал утром – поздоровались с секретарем, судьей и достаточно. В целях безопасности. Если кто-то из участников процесса будет приставать с разговорами, немедленно сообщайте судье через старшину – примем меры».

Итак, кого мы имеем в своем составе. Руководитель общественной (благотворительной – так и было сказано: в скобках) организации, народного целителя, студентку юрфака, врача неясной этимологии, бывшего диспетчера Мосгортранса, бывшего же работника жилищного управления, кинорежиссера. (Так они сами представлялись в разговорах. Проверить, естественно, невозможно.)

Остальных идентифицировать по профессиям не удалось.

День первый

На следующий день слушали про обстоятельства преступления. Адвокаты пытаются убедить нас в том, что подсудимые сумку у девушки отнимали, но ее не убивали. Выясняется, что оба подсудимых – наркоманы. Обменяли мобильный телефон убитой девушки на героин. Героин отпустила им знакомая азербайджанка. В перерыве в совещательной комнате возникает тема: «во всем виноваты кавказцы». Они, мол, продают наркотики русским парням, те попадают в зависимость, убивают русских девушек, чтобы снова купить наркотики. Замкнутый круг.

– А где эта азербайджанка?

– Еще будет, – сладострастно предполагает кто-то.

– Она в тюрьме сидеть должна.

Обсуждают, сколько стоит героин. Обсуждают, сколько времени требуется, чтобы нанести девять ножевых ранений.

Главный вывод женщин: надо отдавать все, что потребуют бандиты, даже самое дорогое.

– Что вы имеете в виду? – игриво спрашивает кто-то из мужчин.

– То самое, – отвечает ему кто-то из женщин, еще игривее.

Между заседателями явно налаживаются какие-то отношения.

Дальше начинают обсуждать, где и у кого грабили знакомых.

Вдруг одна из заседательниц в разговоре с коллегой громко произносит, ни на кого не обращая внимания: «Мой отец сажал… – все бросают говорить и с подозрением смотрят на нее… – грецкий орех, – продолжает дама. – А что? Мы вообще-то из Краснодарского края». Все довольно смеются.

Перерыв заканчивается.

В процессе участвуют два адвоката.

Один – молодой, с кавказской фамилией и русским лицом; другой – с русской фамилией и четками. Такие совершенно типичные, а потому заурядные на вид адвокаты. Костюм за двушник, «Роллекс» на запястье или аналог. Ну, что там еще у них бывает, согласно поверью? Гастрит из-за фуа-гра. Этого не проверить. Но галстуки точно куплены в одном магазине. Я подозреваю, что в Москве где-нибудь есть такой специальной магазин для адвокатов, где галстуки продают не как мужское украшение, а как спецодежду.

Вводят в зал и ведут в соседнюю дверь мимо клетки с подсудимыми какого-то человека в наручниках.

Судья просит присяжных не обращать на это внимание. «У нас, к сожалению, так здесь устроено, по-другому не пройдешь. А вообще-то это самый лучший зал заседаний. Вот смотрите, кресло, в котором я сижу, – поерзала немного, – какое старинное, 1934 года».

Реплика из гущи присяжных: «Хорошо, что не 1937-го».

Судья реплику не услышала или сделала вид.

Конвой засыпает примерно на двадцатой минуте. Крепким таким служивым сном.

Судья «наезжает» на обе стороны процесса. Похоже, в ее представлении это означает – сохранять объективность.

Судья солирует, хотя должна просто и тихо руководить процессом. Всех непрерывно учит: прокуроршу, защитников, присяжных. Ученики без ропота это принимают как должное.

Прокурорша слова лишнего не скажет, говорит в случае крайней необходимости.

Обычная картинка: защитники разговаривают во время процесса, судье это не нравится.

– Уважаемые защитники, потом в коридоре наговоритесь.

Уважаемые защитники, как нашкодившие балбесы, тут же отскакивают друг от друга.

Судья – то мать, то учительница, то командир рейнджеров, то центральный экспонат в музее восковых фигур. Многолика и справедлива.

Конец первого дня. Идем в свою комнату. Там к нам присоединяется наш куратор.

Спрашивает с ходу:

– Ну, вам хоть понравилось?

– Это вам не концерт, – тут же осаживают ее присяжные.

Куратор безропотно это ест.

– Вот у меня вся семья в такие же ситуации попадала, – говорит врач. – У сына недавно деньги отнимали посреди бела дня, хорошо не побили. И как вы думаете, я буду после этого голосовать?

– А если это не они?

– Они, они – на физиономии посмотрите.

Затем куратор пытается немного нас развеселить, рассказывает байки про глупых присяжных.

Как однажды коллегия всем составом ходила к гадалке, хотели узнать, виновны подсудимые или нет.

– Это же додуматься надо, – говорит куратор, – взрослые вроде люди.

– Раз все вместе ходили, значит, было единодушие.

– Просто хотели с себя ответственность снять.

– А сколько денег гадалка заработала!

Или как один из присяжных ходил на место преступления, чтобы разобраться, что к чему. В результате заменили весь состав коллегии.

А еще как-то экстрасенс пришел на отбор. Сказал, что уже знает, чем закончится процесс. «Мне неинтересно», – добавил он. Его отвела одна из сторон. Свои байки, в общем. Как в любой нормальной конторе.

День второй

В ходе судебного следствия выясняется, что основной обвиняемый на предварительном следствии давал другие показания. И нож доставал. И ножом угрожал девушке. В суде он это отрицал.

Судья намеренно фиксирует внимание присяжных на этом обстоятельстве. Сначала интонациями и модуляциями, а потом и в открытую.

Прокурорша собирается огласить первоначальные показания подсудимого. Судья ее перебивает: «Может быть, я оглашу? Не будет возражений?» Пустой вопрос. Кто бы посмел.

Присяжные послушно кивают. Поняли, мол, ваша честь, чего тут не понять: «тогда по горячке правду сказал, а сейчас изворачивается».

Снова проводят человека в наручниках.

На подсудимых никто не обращает внимания. Они сидят в своем стеклянном кубе с отсутствующим видом, как большие рыбы.

Слышу, как старший адвокат говорит младшему: «Спроси чего-нибудь, чего боишься. Спроси, были ли камеры наблюдения».

Отец убитой девушки переворачивает страницу блокнота. Предыдущая вся уже исчеркана. Местами до дыр. Я вижу это. Потому что сижу рядом, в метре от него.

Снова проводят человека в наручниках.

Прокурорша показывает фото убитой девушки, сплошь исколотой, с дырками, как сказала потом одна из заседательниц. В протоколе перепутана фамилия убитой, но это никого не смущает.

Адвокат путает нас – кажется, намеренно – насчет даты и времени преступления. Путает бездарно, ведет себя хамовато, спорит с судьей, всем своим видом показывает свою антипатию к ней. К тому же косноязычен, видно, что перед присяжными выступать не привык, да и не хочет особенно.

Отец девушки чертит на третьем листе блокнота паутину.

В перерыве целитель сходится с врачом на почве выяснения такого понятия, как шарлатаны от медицины. Кажется, что у него групповой сеанс – говорит громко и бестолково.

Режиссер хочет по привычке всем руководить, но не получается. И, похоже, от обиды он собирается голосовать против всего на свете.

Затем в комнате, после допроса основного обвиняемого, одна из домохозяек говорит в воздух:

– А нельзя заранее вердикт вынести? Все и так уже понятно. Это он резал.

– А вы не навязывайте свое мнение, – срезают ее.

Дамы обсуждают с куратором, хорошо ли отлажена система отбора присяжных.

– Почему присяжные коллегии то и дело оправдывают очевидных монстров?

– Вы что, считаете, что вы плохо подобраны?

– Нет-нет. Что вы… Хорошо подобраны. – С сомнением – и даже некоторым испугом – обводит взглядом хорошо подобранных присяжных. «Кто эти люди, что их принесло сюда, а вдруг среди них есть друзья подсудимых», – все это читается в ее домохозяйкиных глазах.

Другая домохозяйка спрашивает: «А гаишников у вас не судят? – с мечтательной надеждой. – Вот в таком бы процессе поучаствовать».

День третий

Прокурорша что-то мямлит по поводу вещественных доказательств. Присяжные заскучали. Конвой спит глубоким служивым сном. Время от времени кто-то из подсудимых кашляет, микрофоны в аквариуме разносят кашель по залу. Это на время всех приободряет. Но только на время.

Прокурорша изучает протокол задержания, говорит сама себе, но громко: «Что-то тут у меня непонятно». Адвокаты понимающе кивают. Один из них подсказывает ей, где найти нужный эпизод.

Предъявляют нож. С виду очень кровожадный. «Нож, автоматический, выкидной, с накладками коричневого цвета».

Адвокат пытается убедить нас, что он неисправен. Поскольку не работает фиксатор, и поэтому зарезать им человека невозможно.

Проводят человека в наручниках. Эти хождения туда-сюда людей в наручниках невероятно театральны. Известно ведь каждому режиссеру: если рабочие будут что-нибудь ремонтировать на задах даже самого талантливого спектакля, внимание зрителей будет приковано к рабочим, а не к Офелии.

Прокурорша с трудом выговаривает длинные фамилии фигурирующих в деле граждан Азербайджана. Получается плохо, лучше всего удается – оглы.

Азербайджанка-наркоторговка отсутствует, только показания ее остались. Выясняется, что местонахождение ее неизвестно, предположительно, проживает в Гяндже. Присяжные недоумевают: у нас что, за наркотики сажать перестали?

Задать можно только на бумажке, через старшину и ответа на него, скорее всего, не будет, потому что к делу не относится. Присяжные это понимают и записок никто судье не шлет.

– Возможно, ее выдворили, – только и сказала судья, угадав вопрос по глазам присяжных.

Тут же, правда, находится какая-то справка о наложении административного штрафа на эту азербайджанку в размере одной тысячи рублей.

– Стоимость одного «чека» (доза героина – И.Н.), – фыркает кто-то из присяжных у меня за спиной. Знающий.

Допрос жены одного из подсудимых.

– Уважаемые присяжные заседатели, вы должны понять, что у нас по закону допрашиваемый не может свидетельствовать против себя и своих близких родственников, – говорит судья.

– То есть они могут врать, – тихо, как бы про себя, но в нашу сторону, говорит прокурорша. Судья тем не менее это видит и слышит и согласно кивает. Прокурорша кивает ей в ответ. Присяжные только глазами на это хлопают.

После третьего дня, в заключение судья произносит небольшую речь:

– Я хочу вам вот что сказать. Мы живем в Москве, очень криминогенном городе. Здесь совершается масса преступлений. У органов следствия много работы. Не всегда они делают все идеально. Все, что могли органы следствия добыть и представить, – они сделали. Так что принимайте свое решение на основании этого. Что есть – то есть.

Перед уходом все делятся впечатлениями. Даже остаются минут на десять, чтобы разобраться, кто что понял.

У многих ощущение, что обе стороны пытаются запутать коллегию присяжных. Кто-то выдвигает версию, что это они не нарочно, просто непрофессионалы.

Мне эта версия нравится своей изящной простотой.

День четвертый. Вердикт

Отец погибшей девушки вкручивает кулаками слезы обратно в глаза и ест свои губы.

В зале новые охранники. Вначале проявляют интерес к происходящему. Но все уже знают, что скоро и они заснут.

Сегодня день речей.

Первым выступает адвокат с кавказской фамилией. Он начал свою скромную речь словами «значить так». Чем не на шутку рассердил присяжных, носителей литературного московского языка. Все остальные слова адвоката уже не имели значения и были дискредитированы одним только мягким нестоличным звуком на конце слова-сорняка. Может, стажер, подумали присяжные, но простить все равно не простили.

Второй адвокат учел ошибки предшественника и звуки не смягчал. «В своем коротеньком выступлении я бы сказал конкретно…» – начал он. Далее он конкретно мямлил и экал. Присяжные плевались. Спрашивали друг друга, почему этот человек не подготовился.

В перерыве перед этим я слышал, как прокурорша говорила отцу убитой девушки: «Сейчас адвокат два часа трендеть будет». Угадала наполовину: трендел – это точно, но всего минут десять.

Речь прокурорши, между тем, оказалась ничуть не сильнее. Она вообще тратила свои эмоции в процессе довольно экономно. Берегла себя. Или вообще не способна к сильному их проявлению? Дешевые метафоры, типа «Жизнь девушки стоит полторы дозы героина». И профессиональные штампы, типа «Вашего справедливого решения ждет отец потерпевшей, переживший своего ребенка, который ушел из жизни на ее пороге, которая могла родить детей, а те – других детей и все бы они стали членами нашего общества… ». А я подумал: как все-таки глупо называть убитого человека потерпевшей. Словно было так: потерпела она, а потом прошло.

Самой сильной была речь отца. Вот ему бы работать адвокатом, а то и прокурором.

Извинился за свои эмоции, сказал, что работает над своей душой, рассказал о дочери, у которой была искра божья. «Грешники мертвы еще при жизни. Подсудимые должны подняться над своей судьбой, чтобы понять, что судьба придет за ними».

Он, кажется, единственный, кто подготовился к выступлению перед присяжными. Остальные не удосужились. Почему? Бог знает. Мне показалось, что стороны процесса, да и судья тоже, относились к нам, как к навязанной реформами пустой необходимости, мало что значащей и решающей…

То и дело проводят людей в наручниках. Попадаются очень оригинальные персонажи. Например: худой, пиджак, красный короткий галстук, зеленая бейсболка, шлепанцы. Педофилия, наверное.

В это время судья зачитывает вопросный лист. (Это лист с вопросами, ответив на которые присяжные вынесут вердикт: виновны подсудимые, невиновны или виновны, но достойны снисхождения.) Затем она стала произносить напутственное слово в адрес присяжных. Интонация из жесткой обратилась в ласковую. Так разговаривают с больными животными.

«Закон запрещает мне высказывать свое мнение перед вами по этому делу, – говорит она. – И если я его высказала случайно раньше или выскажу сейчас в напутственном слове – не обращайте на это внимания».

В общем, все было так, как и предупредила судья. В своем дайджесте четырехдневных слушаний она случайно акцентировала внимание на некоторых местах уголовного дела, из которых даже дурак мог понять, что одного подсудимого хорошо было бы признать виновным со снисхождением, а другого – неплохо было бы «закатать» по полной программе. Особо она остановилась на описании колото-резаных ран на теле жертвы. Хотя к чему бы это нужно было делать, если в процессе процесса все уже было оглашено. А тут еще и отец жертвы снова заплакал.

Забегая вперед, скажу, что голосование коллегии прошло, как будто согласуясь с акцентами судьи, нечаянно ею расставленными. Но это ведь чистое совпадение, не так ли?

Адвокат постарше сразу тоже все понял, во время напутственного слова энергично боролся со сном на глазах у своего доверителя в клетке.

Вердикт

По наблюдениям работников суда, активное обсуждение в совещательной комнате во время вынесения вердикта продолжается не более 40 минут. Затем присяжные начинают есть. (Согласно закону, если присяжные не приходят к единогласному мнению, то вердикт можно выносить не ранее, чем после трех часов обсуждения.) В нашем случае все было несколько иначе. Кипятились более двух часов. Наверное, в силу несхожести типов и темпераментов.

– Зачем мы нужны, судья бы без нас справилась, у нее опыт и профессиональный, и жизненный. А мы только воду мутим. Она бы дала им по-быстрому на полную катушку. А у нас сознание, отягощенное всякими миссис Марпл и Конан Дойлем.

– Нам здесь совесть не нужна, нам нужны факты.

– Вы за себя говорите, не надо говорить «мы», когда отказываешься от совести. Это дело индивидуальное.

– Не надо демагогии.

Был у нас и «вечно воздерживающийся». Таким труднее всех. Надо отвечать только «да» или «нет». Была и «торопыга». И «справедливая»: «А я не хочу торопиться, я хочу разобраться, решается судьба людей». Были «молчуны». Одна «энтузиастка» – студентка юрфака. Она всех расспрашивала, почему тот проголосовал так, а этот – этак. Одновременно со старшиной вела подсчет голосов в блокноте. И постоянно говорила: «Вы уж поверьте моему опыту, я в суде работала».

Тип «безразличный»: «А я играю на телефоне».

Тип «протестант». Самый, пожалуй, любопытный. С ним были связаны самые острые споры.

Он, к примеру, говорил:

– Я против того, чтобы выносить им обвинительный вердикт. Жизнь все равно их накажет. Не хочу быть усилителем возмездия.

Вся коллегия, услышав это, оказалась в растерянности.

– Если бы у вас была дочь, вы бы так не рассуждали?

– У меня дочь такого же возраста.

– Вы что, не верите, что один из них убил девушку?

– Верю.

– Тогда почему голосуете против обвинения?

– Потому что хочу быть вам противовесом. Вы же все проголосуете за обвинение и против снисхождения. Это моя христианская позиция. Ну да, я не атеист и что такого.

– Это не позиция. Это – антипозиция. Вас же спрашивали: не помешают ли религиозные убеждения выполнению обязанностей присяжного заседателя…

– А мне и не мешают. Я как гражданин хочу своими действиями смягчить репрессивную сущность государства. Государство для этого нас сюда и пригласило.

– Я хочу понять еще раз. Вы уверены, что подсудимые виновны, но будете голосовать за их оправдание?

– Да. Вот такой я.

Беда с этими людьми, о которых писали раньше в передовицах «Правды», как о гражданах с активной жизненной позицией.

Каждый хочет выделиться. Что поделать? Другие сюда, по-видимому, и не приходят.

– Господи, а если бы сюда шестерых таких, как вы, – это ужас, что получилось бы, – говорит дама, которая всякий раз призывает отдаваться бандитам. И в глазах у нее действительно ужас.

Старшина между тем, чтобы разрядить обстановку, сообщает, что принес с собой фотоаппарат – после вердикта собирается сделать групповой портрет коллегии. Почти никто не против. Далее следует логичное предложение встретиться всем вместе после вердикта в неформальной обстановке где-нибудь в кафе или на природе. Отметить, в общем.

До голосования еще полчаса. Никто не хочет успокаиваться.

– Скажу судье, что присяжных надо отменить, она сама прекрасно со всем разберется, – говорит врач. Она явно куда-то торопится.

– Мы не можем их судить, мы их не знаем, – говорит режиссер.

– Пойдем познакомимся, выпьем-закусим, – говорит старшина.

– Мы в совершенно дурацком положении. Как мы можем их судить, если недостаточно фактов, – кто-то из домохозяек.

– А мне достаточно. Тут дело легкое, – кто-то из домохозяек.

– Чего тут легкого? С одной стороны, убитый горем отец, с другой – молокососы, – говорит христианин.

– Ну, вы даете. Ничего себе молокососы, под тридцать лет. – Все хором.

– Да они же растения, наркоманы – больные люди. При чем тут возраст. Вы сейчас проголосуете за обвинительный приговор, ему дадут лет 15 и он уже из тюрьмы не выйдет. Умрет там.

– А вы представьте: вы завтра звоните в суд, чтобы узнать, какие сроки они получили, и оказывается, что они рецидивисты. А вы голосовали за оправдание, – говорит студентка юрфака.

– А я ночами не спала… – говорит врач, продолжая куда-то торопиться.

– А я из-за этого процесса не могу никак земельное право сдать. Прихожу отвечать, а в голове только это дело, – говорит студентка юрфака.

– Молитва нужна, чтобы оградить себя от негатива. Только молитва поможет – это народный целитель.

***

– Ну что, поняли, как трудно быть судьей? – говорит судья, с трудом скрывая довольную улыбку. Она только что прочитала наш вердикт. Нашла его ясным и не содержащим противоречий.

Отец убитой девушки за все время процесса ни разу в сторону присяжных не взглянул. Когда он облегченно крестился, узнав результат вердикта, мне показалось, что мы, присяжные, с его точки зрения, к этому решению отношения вообще никакого не имеем. Мы просто были орудием в руках того, кому он молился.

Честно говоря, было немного обидно.