Каждую неделю социологи проводят замеры общественного мнения, задавая вопрос: за кого бы вы проголосовали на президентских выборах, если бы они состоялись в ближайшее воскресенье? Те, кто входит в пятерку лидеров, то набирают, то теряют очки, свидетельствующие о доверии избирателей. И только рейтинг одного политика практически не подвержен колебаниям. Речь идет о Григории Явлинском.

С Явлинским часто говорят об экономике, о политике. А почему бы не поговорить с Явлинским о Явлинском?

— Григорий Алексеевич, Вам интересно жить?

— Очень.

— А в какой период жизни было наиболее интересно?

— Сейчас. Хотя я всегда очень радовался жизни и тому, что я делаю.

— А почему сейчас Вам интересней, чем раньше?

— Больше возможностей. Гораздо больше ответственности, просто несравнимо.

— Когда вы были мальчиком, о чем вы мечтали?

— Конечно, были мечты, как у каждого мальчика. И я их реализовывал. Когда появилась мечта стать сильным, я пошел заниматься боксом. Когда появилась мечта стать самостоятельным, я бросил школу и пошел слесарем на завод. Потом я приехал в Москву, и это тоже было интересно, потому что в семнадцать лет я уже поступил в институт и жил самостоятельно.

— А лирическая мечта была?

— Лирическая — это какая, например?

— Ну, чтобы девушка полюбила, которая Вам нравилась…

— Просто непрерывно. Мне, начиная с детского сада, нравились разные девочки. И всегда была мечта, чтобы я им нравился тоже.

— Добивались взаимности?

— Мечта была всегда, а добивался не всегда.

— А как Вы это переживали?

— В школе переживал. Даже в детском саду переживал. В институте переживал.

— А когда перестали переживать?

— Просто потом все закончилось, потому что началась новая жизнь. Пришло ощущение, что есть возможность так или иначе повлиять на будущее собственной страны.

— Голова закружилась от этих возможностей?

— Дело в том, что я всегда был в середине этого настолько, насколько возможно.

— В середине чего?

— Размышлений, обсуждений, поисков… И в студенческие годы, и потом, когда писал диссертацию. Нужно признаться, что вера у меня уходила постепенно, заменяясь знанием.

— Вера во что?

— Я ведь был пионером, комсомольцем, самым обычным советским человеком. После института я работал в Кемерово, в Новокузнецке, был распределен в распоряжение Министерства угольной промышленности…

— Работали на черной работе?

— Я занимался нормированием труда служащих и инженеров шахт и разрезов и даже делал специальный справочник квалификационный, где были описаны должности, объем задач. Кстати говоря, это важный документ, потому что по нему определяли ответственных, если случалось что-либо на шахте.

— А у Вас что-нибудь случалось?

— Был случай, когда я попал в аварию.

— Вы же были и ответственным?

— Я просто попал в эту историю. И когда я стал видеть, что происходит, как люди работают, вера стала вытесняться знанием. Тогда я понял: где есть знание, там нет веры. Это несовместимые вещи.

— Григорий Алексеевич, Вы были романтиком или циником?

— Никогда не считал, что я романтик. Но мне всегда были неприятны циники. Хотелось с ними поступить очень жестко, как они того заслуживают. Потому что цинизм — это убогость. Есть две формулы. Одна (ее Горбачев любил повторять): политика — искусство возможного. Вебер сказал по-другому: политика — это стремление к невозможному. Формула Вебера мне кажется правильной. Надо ставить задачу и идти к ней. Сколько пройдешь, столько пройдешь. Дальше придут другие, пойдут дальше. Если окажется, что дальше идти невозможно, какую-то часть пути ты прошел. Но заранее сказать, что это невозможно…

— Это подход чиновника: вот я могу «от и до», больше не могу. Подход творческого человека — заглянуть за невозможное…

— Никогда неизвестно, до какой степени можно дойти. Ну кто мог предполагать, что наша жизнь так изменится? Вся жизнь состояла из маленьких, скучных повторений. Все прелести описывались двумя-тремя сюжетами. Поездка за границу, получение квартиры, прибавка двадцати — тридцати рублей к зарплате.

— А потом все изменилось. И вот Вы заседаете в Думе, видите эти 450 лиц. Иногда просто отчаяние наступает от того, какими оказываются люди, наши с Вами знакомые, незнакомые политики…

— Какими? Нормальными. Вы только не ждите от них чего-нибудь совершенно невероятного. Вот та формула, которую я прилагал к политике, она к людям неприменима.

— А какая формула применима к людям?

— Во-первых, считайте, что они Вам ничем не обязаны. Во-вторых, принимайте их такими, какие они есть.

— Вы так терпимы?

— Не ждите, что кто-то должен Вам что-то сделать. Иначе вообще ничего не получится. И не обижайтесь ни на кого. Старайтесь сделать свое дело. Старайтесь их убедить. Вы должны быть спокойны. И если Вы занимаетесь политикой, должны уметь держать дистанцию. Не в том смысле, чтобы быть барином, а в том смысле, чтобы быть самодостаточным. Здесь лучше требовать меньше. Еще лучше — ничего не требовать. Лучше — понимать. Ты делаешь это во имя своих собственных убеждений, во имя целей, которым ты решил посвятить себя. И никто тебе ничем не обязан. Бывает больно? Бывает. Но не очень часто. Даже очень редко. Потому что, во-первых, смотришь внимательно на людей, с которыми общаешься. А во-вторых, больно может быть, только если очень близкий человек. А если не близкий, ты к этому относишься по-другому — он принял такое решение, и это дополнительное обстоятельство твоей жизни.

— Вы этому научились сейчас или давно?

— Не знаю. Я не занимаюсь этим безумным самоанализом, потому что у меня оптимистический нрав. Даже если дело доходит до самоанализа, все заканчивается очень быстро.

-Но Вы при этом прекрасно формулируете. Не знаю, как это назвать: анализ или самоанализ — но Вы же внутри этих отношений…

— Моя страна дает мне такие уроки и в таком количестве, что заниматься самоанализом просто неинтересно и ни к чему.

— Это понятно. Вы собой не интересуетесь, потому что есть много вещей вокруг, которыми вы интересуетесь больше, чем собой?

— Очень распространено мнение, что я люблю интересоваться именно собой. Да, я хочу побеждать. Да, я хочу своего добиваться. Да, я хочу быть человеком, который может убедить других людей, причем самых лучших. Да, я хочу быть человеком, который может вести за собой. Да, я хочу быть профессионалом. Лидером, который лидер не потому, что его назначили и у него должность такая, а потому, что люди, которые работают с ним, признают, что этот человек может сделать что-то такое, что им нужно. И сделать это лучше других. Да, в этом смысле у меня есть проблемы самоанализа. В этом смысле — да, я собой интересуюсь.

— Когда я сказала, что Вы собой не интересуетесь, я имела в виду тот тип, который любили описывать русские классики: тип лишнего человека, неврастеника, у которого были проблемы с собой и, соответственно, с обществом. Вы другой тип: Вы хотите мне возразить?

— Я хотел сказать, что со мной вопрос решен. В том смысле, что я от своей страны и от общества получил так много, что, как бы ни сложились обстоятельства, я уже никогда не пожалуюсь. Понимаете? Я имею возможность приехать в любой город и собрать любое число людей. И разговаривать с ними, слушать их, отвечать на их вопросы. Я получил от этих людей право действовать. Объяснять, высказывать свою точку зрения, спорить.

— Вы всегда были сильным человеком?

— Я не знаю. Конечно, человек до президентских выборов и после — два разных человека. Это такие полгода, которые многое меняют. Когда против вас весь мир, весь в прямом смысле слова! К вам приходят все и говорят, что если проиграет Ельцин и придет к власти Зюганов, это будет ваша вина!..

— Как Вы себя чувствовали в этот момент?

— Хороший вопрос. Медицинский. Как я себя чувствовал? Понимаете, когда со всех сторон слышишь одно и то же… А ты точно знаешь, что ничего другого сделать не можешь. И ничего другого не будет. Ты будешь договариваться, убеждать, ставить какие-то условия. Я добился всего. И когда принес список, кого Ельцин должен уволить: И он-таки уволил, правда чуть позже и в другом порядке, но всех, о ком мы с ним говорили.

А потом стало известно, что за меня проголосовало на полтора миллиона больше, чем полгода назад, когда никто особенно не мешал. Меня ругают до сих пор за ролики, как будто я их сам делал. А мне было не до роликов. Я решал две задачи. Две. Причем они встали передо мной совершенно объективно. Одна задача была — не испугаться, и вторая задача — не продаться. То есть все, что со мной делали, делали по этим двум направлениям.

— Вас ругают за то, что Вы предаетесь теории и критике, вместо того чтобы уже предаваться практике…

— Странная идея: почему все люди должны работать в правительстве? Что за клич такой: бегите всем нам помогать! Кому — вам? А то, что я делаю, не нужно? Вы можете сказать, что не нужно в России создавать гражданское общество, независимое от власти? Создавать определенную школу мысли, определенную политическую волю, пусть пока еще не такую, которая может охватить всю страну? А законы писать не нужно? Мне нравятся наши либералы: свободные люди, для них главным должно быть общество, но они всех тащат работать в государство. В правительство можно идти в качестве гражданского политика, человека, которого привели туда люди, потому что они ему доверяют. Только тогда можно что-то сделать. В противном случае он ничего не может, просто декорирует правительство. Его туда принимают, чтобы он сыграл предписанную роль. Например, Анатолий Борисович — это экспортный вариант, чтобы у нас были инвестиции. Инвестиций все равно нет, ну хотя бы займы. А Борис Ефимович — это красивый, молодой, неглупый человек для внутреннего потребления.

— Что Вам помогает держаться?

— У меня есть два сына. Очень хочу, чтобы я всегда мог посмотреть им в глаза и сказать: ну как жизнь, ничего? Я готов на компромиссы, я готов многое обсуждать. Но только, когда это имеет смысл.

— У Вас хорошая логика, четкое мышление. А какое место в системе логика — поступок занимает мораль?

— Вы мне задаете вопросы, на которые неприлично отвечать. Это все равно что спросить: вы там…

— …воруете?

— Но как я должен ответить? О, должен сказать я, мораль — это вы даже себе не представляете!.. Вот человек, который едет на работу и думает: сегодня можно украсть, но я этого не сделаю, потому что я моральный. И другой человек рядом, он об этом даже не думает, потому что его мама научила…

— Хорошо, поставили на место.

— А, между прочим, знаете что? В моей жизни и в моей работе, а это совпало, бывают моменты, к счастью редко, когда совершенно нет никаких критериев. Когда абсолютно никто не может тебе сказать, как правильно поступить. И тогда единственное, что подсказывает правильное решение, это если обращаешься к себе.

— На что Вы надеетесь?

— Я на детей надеюсь, на молодых людей. Я надеюсь на то, что они теперь все читают. Везде бывают. Обо всем говорят. Обо всем думают. Если они не возьмут свою страну, свою собственную жизнь в собственные руки, если не поймут, что они везде квартиранты и только здесь дома, — значит, ничего не будет. Я надеюсь, что они поймут. А мне надо продержаться, пока они сообразят.