В тот день, когда мы встретились с директором ГМИИ Ириной АНТОНОВОЙ, экспонаты на выставку, открывающуюся 7 февраля, еще прибывали. Я раз сто, говорит Антонова, видела шедевр Тициана – портрет “Аретино”, итальянского поэта, насмешника и папарацци, и все же не могла поверить, что это будет висеть у нас.

Пока достают из ящика “Голову девушки” Леонардо да Винчи, я бегло знакомлюсь с каталогом и с огорчением замечаю, что в нем нет ни Фра Анжелико, ни Чимабуэ и обидно мало экспонатов из Эрмитажа, обладающего богатейшей итальянской коллекцией.

– Фра Анжелико нет, – парирует директор, – зато есть “Святой Георгий” Андреа Мантеньи, живописца, для меня равного Вермееру. Нет Левитана. У нас много чего нет. Во-первых, число экспонатов ограничено – по сто с каждой стороны, российской и итальянской. Это же не выставка по истории живописи. Мы ее задумывали как диалог двух культур, в таком качестве она и демонстрировалась в Риме.

– Это выставка такого же масштаба, как “Париж – Москва” и “Москва – Берлин”?

– Она планировалась как выставка схожего формата, в которую входили бы литература, кино, театр, музыка, изобразительное и прикладное искусство. Мы привлекли наших лучших специалистов по Италии. Выяснилось, к примеру, что Доницетти написал оперу о декабристах. Выставка посвящалась 500-летию отношений России с Италией, и МИД нашел документы, воссоздававшие всю полноту наших связей. Но потом оказалось, что в Риме нет для такой выставки помещения, и нам предложили очень престижный зал – бывшие папские конюшни возле президентского дворца Квиринале, но там можно разместить максимум 200 картин. Мы загрустили и стали перестраиваться, сделав упор на живопись.

– Итальянцы приняли эту идею?

– Не сразу. Они же совершенно справедливо самодостаточны. У них нет никакого специального национализма, Боже сохрани. Просто это та Греция, в которой все есть. Зачем им смотреть кого-то еще?

– Как возникло название “От Джотто до Малевича. Россия и Италия сквозь века взаимного изумления”?

– Мы решили начать с нашего общего источника – Византии. Экспозиция не претендует на доскональное исследование параллелей развития живописи, но там, где есть точки пересечения, мы их стараемся показать. Я вообще убеждена, что доказать свою правоту можно только показывая. Вот Серов, а вот Шилов. Мы настояли также, чтобы в экспозицию была включена архитектура – тут у нас самое значительное соприкосновение. Название “Россия и Италия сквозь века взаимного изумления” принадлежит сотруднице музея Ирине Даниловой, крупнейшему специалисту по Дионисию и итальянской живописи. Итальянцам оно так понравилось, что на афише они дали его самыми крупными буквами.

– Мы привычно изумляемся итальянскому чувству прекрасного. А они-то чему изумлялись в России?

– Самой жизни, так непохожей на их собственную, отношениям между людьми, византийской пышности праздников, климату, наконец. Аристотель Фьораванти, построивший Успенский собор в Кремле, досконально изучил древнюю русскую архитектуру и настолько проникся ее идеями, что по масштабу, стилю и качеству создал нечто для себя небывалое.

– По какому принципу вы строите экспозицию?

– В Белом зале ядро выставки – Византия. На одной стене русские иконы XV – XVI веков. Изумительный “Ангел Златые власы” из Русского музея конца XII века. Далее Рублев, Дионисий, за ними очень хорошие иконы той же эпохи. Напротив – те же века в Италии: Боттичелли, Мантенья, Джорджоне, Тициан, Рафаэль, Леонардо, Корреджо, Донателло. Каждая работа достойна отдельной выставки.

– В Италии в связи с этой выставкой писали, что икона для русских всегда оставалась молитвенным посланием, в то время как на Западе шли поиски нового изобразительного языка, и религиозные сюжеты приобретали более широкий гуманитарный смысл.

– Но ведь и Рублев, и Дионисий не просто богомазы – я в это слово никоим образом не вкладываю пренебрежительного смысла. Мы же видим, сколь высоко в их работах эстетическое начало. А если бы на выставке оказался образ Владимирской Божьей матери, византийской иконы начала ХII века такой художественной мощи, что рядом с ее излучением померк бы не только Тициан. Икона хранится в Третьяковской галерее, и они не выдают ее ни при какой погоде. Только в близлежащий храм раз в году. Я их понимаю.

– Выдерживает ли сравнение с итальянцами светская русская живопись?

– Все зависит от времени. В XVII веке в России была парсуна, работали неплохие художники, но манера письма себя изживала. А в Европе уже были Караваджо, Рубенс, и мы рядом не стояли по качеству. И тут приходит Петр I. Выставка позволяет оценить его роль в нашей истории во всей полноте: мы вступаем на общеевропейский путь. В XVIII веке в Россию приезжают Растрелли, Кваренги, Ринальди: мы показываем макеты их работ. С XIX столетия начинается если не диалог, то параллельное развитие. Надеюсь, меня не упрекнут в шовинизме, если я скажу, что здесь мы здорово обогнали итальянцев. Сильвестр Щедрин создал свою школу в Неаполе, “Последний день Помпеи” Брюллова произвел в Италии фурор. И дальше мы идем на равных, где-то опережаем, где-то существуем параллельно. В XX веке в Италии появились очень сильные художники – Де Кирико, Моранди, Карра, Северини, Боччони, все были заряжены новыми идеями, но при этом я не знаю фигур, равных Кандинскому, Малевичу или Петрову-Водкину. И мне кажется, эта выставка заставит зрителя задуматься о сопоставлении не только живописных работ, но и о чем-то более жизненно важном.

– Как при любезной вашему сердцу идее диалога в искусстве вы отнеслись к затее Биеннале?

– Удивительно, как наши выставки совпали по времени – вот это настоящий диалог! Догадываюсь, что выставка в Музее Ленина (см. “МН” N4, 2005) вызовет неоднозначную реакцию. Не у журналистов, которые не захотят показаться demode, но у части населения, несомненно. Эпатаж всегда был частью художественной жизни, новое в искусстве редко завоевывало себе место без скандала: возьмите импрессионизм, кубизм или абстракционизм. Сейчас тоже началось нечто небывалое, но я не пифия на треножнике и не берусь дать ему определение. Только не надо предъявлять ему тех претензий, на которые оно не рассчитывает. Понятие красоты там отсутствует, вложено что-то другое. Попытаемся осознать его смысл и придумать название этому новому виду творческой деятельности.

ПРЕДЫСТОРИЯ

В 1054 году легаты римского Папы Льва IX возложили на алтарь собора Святой Софии в Константинополе папскую буллу об отлучении от церкви византийского патриарха Михаила. В ответ тот созвал восточный клир, который поддержал его по всем пунктам в расхождениях с Римом, включая ношение бороды. Великий раскол между Византией и Римом совершился. Заметим, что бородатые византийские батюшки, философы и интеллектуалы на бритых неотесанных римлян смотрели свысока, и тому были весомые причины: в частности, знаменитая уже тогда византийская школа иконописи, которую начали по-своему постигать в Италии и в России. Мастерам, разделенным многовековым расколом, в Пушкинском музее устроили эффектную встречу: многократно увеличенный Успенский собор в Кремле с гравюры неизвестного мастера через длинную колоннаду смотрит прямо на гигантскую копию гравюры Пиранези, изобразившего римский собор Святого Петра.