Глава 2. Институциональная непрерывность и “Вашингтонский консенсус”

2.2. Некоторые микроэкономические результаты макроэкономической стабилизации и открытости экономики

Рассмотрим более подробно то, как политика стабилизации, либерализации и приватизации повлияла на реальное положение в российской экономике²⁶. Главная идея, стоящая за подходом в рамках СЛП, заманчиво проста. Во-первых, либерализация цен и высвобождение экономической деятельности должны были сбалансировать рынки за счет установления равновесия между предложением и спросом и за счет отмены произвольного распределения ресурсов, неизбежного при государственном контроле над производством и распределением.

В то же время установление баланса между предложением и спросом путем гибких цен – это лишь первый шаг. Приватизация была призвана привязать прибыли и убытки компаний к стимулам для увеличения производства товаров и услуг, на которые существовал большой неудовлетворенный спрос, и сокращения производства, на которое не существовало реального спроса потребителей. Со временем, согласно существовавшим тогда надеждам, это должно было привести к структурным изменениям в промышленности и привести объемы промышленного производства в соответствие с рыночным спросом. Макроэкономическая стабилизация, как часть общей политики, была призвана дополнить политику приватизации. В частности, были надежды на то, что установление жестких бюджетных ограничений для правительства и строгого потолка для увеличения денежной массы центральным банком приведет к ужесточению финансовой дисциплины для предприятий и сократит возможности для погони за доходами рентно-дотационного характера. Столкнувшись со строгими бюджетными ограничениями и свободными ценами, частные фирмы должны были естественным образом изменить структуру своих инвестиций и производства для удовлетворения предпочтений потребителей. Это должно было в итоге привести к эффективному распределению ресурсов.

На самом деле в СЛП присутствовал и четвертый элемент, состоявший в том, чтобы сделать экономику открытой (таким образом, весь этот подход в целом лучше охарактеризовать как СЛПО). Этот элемент должен был содействовать достижению целей реформ двумя путями, а именно: облегчить для рынков задачу нахождения равновесных цен (установив в России структуру относительных цен, преобладающих в рыночных экономиках) и оказать давление на российских производителей со стороны иностранных конкурентов.

Сегодня результаты реализации политики СЛП (или СЛПО), как уже указывалось, в лучшем случае можно назвать половинчатыми. Начнем с перечисления тех элементов СЛПО, которые действительно оказались плодотворными. Во-первых, освобождение цен действительно сбалансировало спрос и предложение. Хотя уже отошли в прошлое пятилетние и годовые планы, товары и услуги свободно продаются и покупаются на рынке, и дефицит основных поставок (по сравнению с эффективным спросом) преодолен. В особенности на рынке потребительских товаров и услуг это привело к значительному увеличению благосостояния потребителей. Хотя многие товары и услуги в ограниченном количестве всегда имелись на черном рынке, а уровень жизни значительной части населения очевидно снизился в результате резкого падения реальных доходов, затраты на поиск товаров и/или стояние в очередях значительно уменьшились, а возможности потребительского выбора, безусловно, необычайно возросли. Возможно, правда, что наиболее существенным фактором, обусловившим возможность роста потребительского выбора, была не столько либерализация цен сама по себе, сколько ее сочетание с открытием экономики и выключение России из гонки вооружений. Громадные природные ресурсы страны после распада Советской империи были высвобождены для обмена на западные потребительские товары. Поучительно заметить, что, хотя в большинстве анализов, сравнивающих Россию и Китай, говорится о стремительно развивающейся китайской экономике и о российской экономике, переживающей период спада, это китайские торговцы приезжают продавать свои товары на рынках пораженных депрессией городов на восточных окраинах России (граничащих с Китаем), а не наоборот. (Российские торговцы отправляются в Китай для закупки товаров и тоже продают их в России.) Для экономиста скрытый смысл этого явления очевиден: эффективный спрос в России выше, и он поддерживается за счет экспорта минеральных и иных ресурсов²⁷.

Программа макроэкономической стабилизации также имела некоторый видимый эффект, во всяком случае, с 1996 года по первую половину 1998 года включительно. Прямые субсидии правительства (или центрального банка) государственным предприятиям были отменены, и правительство предпринимало усилия для того, чтобы контролировать свой бюджетный дефицит и увеличение денежной массы. Правда и то, что большинство менеджеров государственных предприятий (как приватизированных, так еще и не приватизированных) поняли, что они уже не могут рассчитывать на помощь правительства для преодоления любых трудностей, с которыми может столкнуться их фирма. Без сомнения, гораздо больше внимания уделяется стоимости получаемых поставок и их качеству (что часто приводит к тому, что фирмы, желающие быть конкурентоспособными, переключаются на импортные поставки и отказываются от отечественных продуктов). Гораздо больше понимания среди менеджеров находит то, что реализация продукта почти так же важна, как и его производство, – мысль, которая была абсолютно чужда для государственных предприятий всего лишь несколько лет назад.

Однако всего этого недостаточно, чтобы обеспечить успех СЛПО в коренном изменении распределения ресурсов и структуры российской экономики, а также для решительного подъема уровня жизни большинства населения выше дореформенного, даже если иметь в виду перспективу на будущее. Обратимся к некоторым негативным аспектам, которые проявились за годы переходного периода, и начнем с некоторых микроэкономических побочных эффектов либерализации, макроэкономической стабилизации и открытости экономики, оставив в стороне результаты программы приватизации для отдельного обсуждения.

Наиважнейшей проблемой в так называемом либеральном макроэкономическом подходе к реформированию российской экономики, на наш взгляд, является отсутствие какого бы то ни было механизма, который бы гарантировал, что система свободных цен, улучшение макроэкономических индикаторов, более строгие бюджетные ограничения для фирм и правительства будут действительно трансформироваться в реальные структурные изменения в российской экономике. СЛПО не привел (и, как мы сейчас покажем, не мог привести) к изменениям в структуре промышленности, необходимым для удовлетворения рыночного спроса. Промышленный спад оказался повсеместным (упала даже добыча полезных ископаемых, хотя и не до такой степени, как промышленное производство), а вовсе не структурным. Частично это явилось результатом недооценки ограниченных возможностей использования производственных мощностей, связанным с переориентацией неэффективных и ориентированных на производство вооружений отраслей промышленности²⁸. Для того чтобы преодолеть эти ограничения, были необходимы крупные инвестиции в модернизацию оборудования, однако эти инвестиции не поступили и не ожидаются. В 1995 году российские эксперты подсчитали, что только для поддержания существующего производственного аппарата необходимо было вложить по меньшей мере 140 триллионов (неденоминированных) рублей промышленных инвестиций, в то время как реальная сумма инвестиций на тот год составила менее 100 триллионов рублей. В 1996 году инвестиции резко снизились (на 18%), а в 1997 году, несмотря на объявленный рост промышленного производства на 1,9% (впервые с 1991 года), инвестиции упали еще на 6%. Спад стал еще сильнее в 1998 году. Нехватка производственного оборудования с течением времени станет важным фактором, препятствующим возрождению промышленности в российской экономике²⁹.

Новые стимулы, порожденные либерализацией, являются лишь слабым отголоском надежд сторонников традиционного подхода, что, прежде всего, объясняется уже не раз упомянутым влиянием фактора институциональной непрерывности. Суть проблемы в том, что корни переходной экономики уходят в плановую экономику, а та была неспособна создать предпосылки для формирования конкурентных рынков. Государственные предприятия представляли собой монополистические образования, стремящиеся к получению ренты и (или) дотаций из бюджета, как в официальном производстве, так и в пространстве параллельной экономики, окружающем каждое из них. Таким образом, либерализация цен и дерегулирование экономики не высвободили конкурентные силы. Вместо этого такие политические шаги освободили укоренившиеся фрагментированные монополии от всякого контроля за их деятельностью. Хотя в определенном смысле устранение такого контроля привело к положительному развитию (например, к прекращению разбазаривания ресурсов на гонку вооружений и на потенциально катастрофические тоталитарные проекты вроде поворота течения сибирских рек с севера на юг), неконтролируемые всепроникающие монополии не составляют основы, необходимой для успешного перехода к обычной рыночной экономике.

В свою очередь, программа макроэкономической стабилизации в сложившихся обстоятельствах на самом деле тормозила переход к рыночной экономике в ряде важных аспектов.

На рисунке 1 показана динамика прибылей и убытков, а также доля бартерных сделок в российской промышленности в период с 1992 по 1997 год. Обращает на себя внимание тот факт, что доля убыточных фирм возросла с примерно 7% в 1992 году до почти 50% в 1997 году. Эти показатели, конечно, включают и приватизированные фирмы. Эти фирмы не получают никаких субсидий от правительства. Вместо этого они просто накапливают задолженности по налогам и платежам. В следующей главе мы более подробно обсудим эту модифицированную форму погони за ренто-дотационными доходами, которая продолжает процветать, несмотря на якобы строгие бюджетные ограничения.

Рисунок 1. Прибыли, убытки и бартерные сделки в добывающей и обрабатывающей промышленности, 1992-1997 гг. (Источник: расчеты автора, основанные на данных <Российского экономического ежегодника>, (1997) и обзорах <Российского экономического барометра>).

Возможно, еще более тревожным с точки зрения перехода к рыночной экономике являлся бурный рост доли бартерных сделок. В обзорах <Российского экономического барометра> приводится цифра 6% на 1992 год – первый год переходного периода, в то время как на первую половину 1997 года доля бартерных сделок составляет уже 41%. В то же время эти цифры, скорее всего, занижены, и вот почему: обзоры РЭБ задают вопрос только о прямых бартерных сделках, то есть о сделках типа <Я тебе даю автомобиль, а ты снабжаешь меня электричеством в течение месяца>. Такие сделки не просто исключают деньги как средство обмена, они проводятся даже без посредства векселей, долговых обязательств или иных средств обмена. Существуют и другие типы сделок, которые также проводятся без использования денег в качестве средства обмена, но в которых обращаются векселя, выданные фирмами. Существует вероятность, что большинство респондентов РЭБ не включали такие сделки в свою концепцию <бартера>, так как такие векселя иногда могут быть предъявлены к оплате, хотя и с дисконтом от 40 до 70% в зависимости от эмитента. С экономической точки зрения такие сделки не относятся к подлинному денежному обмену, и если бы в статистику был включен этот <квазибартер>, то доля неденежных расчетов могла бы возрасти до 70-80%, как показывают наши исследования на местах³⁰. Таким образом, ответом хозяйствующих субъектов на меры по макроэкономической стабилизации и уменьшению государственных субсидий стал просто переход на альтернативные средства обмена. Следует ли в таком случае рассматривать стабилизацию как шаг вперед в направлении перехода к рыночной экономике или же как шаг в сторону от нее? Макроэкономическая стабилизация, конечно, важна, но что это за рыночная экономика, в которой бoльшая часть сделок выпадает из товарно-денежных отношений?!

Тот факт, что происходило что-то в корне неладное, может быть обоснован даже при беглом взгляде на некоторые макроэкономические данные. Так, например, соотношение денежной массы и номинального ВНП в России (коэффициент Маршалла) в конце 90-х годов составлял около 12% против 70-100% в наиболее развитых индустриальных странах. Интервью с менеджерами предприятий показали, что они устанавливают цены при бартерных и полубартерных сделках на 30-40% выше цен на те же товары и услуги при расчетах <живыми> деньгами. Это дает нам возможность сделать хотя бы частичную оценку издержек, связанных с <макроэкономической стабилизацией>, сводящейся к политике <денежного голода>: от 20 до 25% стоимости промышленного производства просто <выбрасывается на ветер> (эта цифра получается, если разницу в ценах между денежными и безденежными сделками, которая должна более или менее отражать разницу в издержках между этими двумя типами сделок, умножить на долю бартера и квазибартера). Задолженность поставщикам, аккумулированная фирмами, превышала 12% годового ВНП, а задолженность по уплате налогов составляла более 6% годового ВНП, не говоря уже о задолженности по выплате заработной платы (cм. рисунок 2).

Pисунок 2. Ежеквартальная задолженность, представленная в виде доли ВНП, 1993-1997 гг. (в процентах). (Источник: расчеты автора, основанные на официальных данных, представленных Госкомстатом).

Интересно отметить, что задолженность по выплатам банковских кредитов была гораздо ниже (около 1% ВНП), и это просто отражает тот факт, что банки воздерживались от предоставления кредитов промышленным предприятиям еще даже до финансового краха осенью 1998 года. (Более 97% выданных банковских кредитов в России были краткосрочными, в основном на три месяца, для финансирования импортно-экспортных операций, а также оптовых и розничных торговых сделок.) Даже если мы отвлечемся от задолженности, накопленной фирмами друг перед другом, и сосредоточимся только на задолженности по платежам, причитающимся другим секторам экономики (задолженности по уплате налогов, задолженности по выплате заработной платы и задолженности по выплате банковских кредитов), то она составила более 60% денежной массы в 1997 году. Таким образом, снижение темпов инфляции, которое в стандартном случае, рассматриваемом в учебниках, должно положительно отражаться на совокупном спросе за счет увеличения реальной ценности денежной массы (реальный эффект баланса) в России имело гораздо меньшее положительное влияние, если имело его вообще, потому что оно одновременно с реальной ценностью денег также увеличивало и реальную стоимость долгов, накопленных предприятиями, снижая их эффективный спрос.

Иногда приводится довод в пользу того, что сведения о прибылях и убытках, представляемые российскими фирмами, в значительной степени фальсифицированы и что даже по некоторым бартерным сделкам расчеты на самом деле производились <черной> наличностью или путем платежей в иностранной валюте. Вполне возможно, что так оно и было, хотя подсчитать, насколько существен этот фактор в количественном выражении, не представляется возможным. Важнее, однако, то, что это нисколько не меняет наших выводов, так как очевидно, что прибыли, накопленные подобным образом, вне зависимости от их величины, могли быть <инвестированы> во все что угодно, от автомобиля <Мерседес> до недвижимости на Кипре, но только не в реструктуризацию российской промышленности.

Открытие экономики в определенной степени по ряду параметров также отрицательно сказалось на перспективах успешного перехода к жизнеспособной рыночной экономике. Во-первых, резкое освобождение внешней торговли нанесло тяжелый удар по российским производителям в силу массового притока импортных товаров и резкого возрастания цен на ресурсы в силу конкуренции с внешним спросом. Этот шок был усугублен отрицательным воздействием крушения системы государственных заказов и заказов из бывших советских республик и стран СЭВ. На рисунке 3 показаны изменения относительных цен в различных секторах российской промышленности с 1990 года.

Рисунок 3. Рост цен производителей по отраслям промышленности, 1990-1995 гг. (1990 = 1). (Источник: расчеты автора, основанные на данных <Российского экономического ежегодника>, (1997).

Из представленных данных следует, что рост цен на энергию оказался в два-четыре раза выше роста цен на промышленные товары. Более того, положительное активное сальдо торгового баланса, полученное за счет экспорта ресурсов, а также щедрая международная помощь привели к значительному повышению реального обменного курса (рисунок 4). Резкий, чтобы не сказать катастрофический характер, который приняли эти, в общем и целом необходимые изменения в структуре цен, подорвали все стимулы к преобразованиям и к тому, чтобы приступить к выпуску конкурентоспособных товаров, которые могли быть у менеджеров российских предприятий, поскольку ситуация оказалась просто безнадежной для большинства из них, не оставляющей никаких шансов на выживание³¹.

Рисунок 4. Оценка реального обменного курса рубля, 1991-1997 гг. (Источник: расчеты автора, основанные на данных <Российского экономического ежегодника> (1997), и официальных бюллетенях Центрального банка России).

Ценовая конкурентоспособность российской промышленности была уничтожена, причем промышленность не получила ни единого шанса даже приступить к реконструкции.

Таким образом, основная проблема в подходе СЛПО состоит в том, что эта политика принесла некоторые положительные результаты лишь для минимального слоя российской экономики, ориентированной, главным образом, на внешнюю торговлю и потребительский спрос в больших городах. Остальная часть экономики продолжала управляться в условиях институциональной структуры, характерной для состояния краха плановой экономики. Это явилось прямым следствием зависимости от институционального пути.

Возможность глубоких и серьезных кризисов вследствие зависимости от институционального пути нашла свое подтверждение в правительственном финансовом кризисе 1998 года и в крахе банковской системы, а также в падении доходов от экспорта нефти. Ущерб, нанесенный этими событиями шаткой российской <стабилизации>, подчеркивает тот факт, что за семь лет перехода к рыночной экономике не было создано новых источников внутреннего роста. Российская экономика почти целиком зависела от экспорта минерального сырья и от притока государственных и частных денежных средств с Запада, которые, однако, не вкладывались в восстановление российской промышленности, а по большей части использовались на текущее потребление и на финансирование правительственных расходов³².

Экономики стран Юго-Восточной Азии пошатнулись после более десяти лет очень быстрого индустриального роста и несмотря на накопленные большие резервы иностранной валюты. Российская экономика с начала переходного периода не пережила никакого существенного роста и не преуспела ни в каком значительном накоплении резервов иностранной валюты. <Достижения> политики макроэкономической стабилизации, таким образом, абсолютно иллюзорны, как можно увидеть, например, из приведенных выше данных по бартерным сделкам. В условиях институциональной непрерывности, тесной привязанности сегодняшних экономических норм и правил <игры> к тем, что существовали в условиях тоталитарной экономики, инфляция не лечится путем контроля денежной массы макроэкономическими средствами, – она просто принимает другие формы.

__________________________________________________

26 – анализ состояния экономики в этой части ограничен, как правило, началом – серединой 90-х годов ХХ века, когда политика СЛП практически реализовывалась.

27 – Минеральные богатства и энергетика являются сегодня важнейшими источниками экономической и политической власти в России. Ниже мы более подробно обсудим этот вопрос.

28 – Согласно данным Союза промышленников и предпринимателей Санкт-Петербурга, второго по величине промышленного центра России, более 60% всех производственных линий на промышленных предприятиях города могут быть использованы только для изготовления военной продукции и ни для чего больше. Более или менее аналогичная ситуация существует и в других крупных индустриальных центрах.

29 – Например, мы можем сослаться на многочисленные беседы с менеджерами тех промышленных предприятий, которые считаются более или менее успешно работающими с точки зрения текущего объема производства и прибыли. Так, менеджер крупного завода по производству турбин в Санкт-Петербурге рассказал, что оборудование на предприятии в последний раз обновлялось незадолго до распада Советского Союза. В 1996 году средний возраст оборудования в российской промышленности составлял 14,9 лет (по сравнению с 10,8 годами в 1990 году и 8,42 годами в 1970 году), а 25,7% оборудования было старше 20 лет (15% в 1990-м и 8,3% в 1970 году) [127, с. 340].

30 – Странно, но объяснить эту простую вещь МВФ либо тогдашнему министру финансов США – было совершенно невозможно. Они просто не желали слушать вплоть до исчезновения последнего кредита МВФ в июле-августе 1998 г. и дефолта.

31 – Большинство прямых иностранных инвестиций, вкладываемых в Россию в настоящее время, ориентировано на ее внутренний рынок. Таким образом, они практически питаются теми же доходами от экспорта минеральных и иных ресурсов, которые поддерживали частное потребление в течение прошедших лет. Никаких дополнительных внешних источников дохода не прибавляется.

32 – Можно сказать, что рост доли бартерных сделок и обостряющаяся проблема задолженности по платежам представляют собой подавляемую инфляцию, очень схожую с той, что наблюдалась в последние десятилетия плановой экономики.

<--Назад Вперед–>