Пух в прах
Воздух дрожит, слоится и гудит. На празднично одетую толпу надвигается толпа поменьше, одетая безумно: драные бальные платья, накидки всех цветов радуги, паранджа из люрекса, надувные прозрачные подушки на спине, подсвеченные изнутри донышки саксофонов. На деревьях развешаны гамаки; свернувшиеся в гамаках коконы шевелятся: кажется, что танцоры в них проснулись и вяжут на спицах — видно тихое шевеление рук. Верблюд из Московского зоопарка, уличные фонари, чугунные врата и урны укутаны белым гусиным пухом, аллеи сада «Аквариум» засыпаны пухом, как снегом («Сноушоу-2», если хотите). В Москве открылся шестой Чеховский театральный фестиваль!
Карнавал в город приходит с Полуниным — в этот раз клоун Слава позвал тех, кто помог бы ему показать карнавал снов. Французские саксофонисты «Урбан Сакс» лепили саундтрек коллективного сна прямо на ходу, чувствуя город как потягивающегося и поуркивающего зверя. Питерский художник Алексей Кострома, до этого одевавший в пух пушку Петропавловской крепости, превратил сад «Аквариум» в мерцающую в сумерках лунную поляну, выстланную дымом и мечтами. Первая девушка вставила в волосы пару перышек — и пошло-поехало: перья в волосах разнесли по всему городу. Валяние дурака в пуху задалось. Голландский хореограф Шусаку Такеучи, мастер пластических картин на свежем воздухе (танцы в питерском метро и на офисных столах у Кремлевской стены — его рук дело), скооперировался с екатеринбургскими «Провинциальными танцами» (это Полунин здорово придумал: улетные сны на сцене — именно «провинциаловская» фишка). Присоединились вильнюсский театр «Королевский жираф», московская перформанс-группа О.V.O., студенты циркового училища.
Вся эта полунинская команда прослоила толпу набеленными телами в накрахмаленных платьях и сопровождала зрительский поток, благодаря хитрому освещению плывший как подводный мир за толстой аквариумной линзой.
Театральные инсайдеры спорили, кто спрятался за той или иной маской и перьевой бородой, нормальные зрители открывали рот просто так — от удовольствия. Когда проваливались в канавы с водой (потому что смотрели на внезапно растущего человека в длинной юбке, словно объевшегося кэрролловских грибов), то, не пискнув дурного, отряхивались и смотрели дальше. И когда грянул из пуховых пушек салют серебряного дождя, когда тысячи кусочков серебристой упаковочной бумаги полетели в ночное небо, все смеялись, кидались никчемно-бесценными кусочками счастья и кричали «Ура!!!». Как и полагается на карнавале, пусть даже с таким количеством милиции.

Нет, он не Геббельс, он другой
Вообще-то это сильный стратегический ход: под неизменно впечатляющую русских фамилию немецкого режиссера Хайнера Геббельса, на манок непроизносимого названия «Эраритжаритжака» (что в переводе с языка австралийских аборигенов означает «вдохновляемый желанием того, чего уже нет», ох и умные у них аборигены) заставить тысячный зал театра Моссовета послушать академическую музыку, глубокомысленное потрескивание шумов в динамиках и философские тексты нобелевского лауреата Элиаса Канетти — и заслужить овацию.
Я аплодирую организаторам — благодаря заработанному за много лет доверию они могут себе позволить протащить такие имена на афише, которые в другом случае были бы приняты лишь горсткой высоколобой публики. «Эраритжаритжака» швейцарского театра «Види Лозанн» получил от Москвы больше, чем мог. Аттестацию вкуса столичная публика прошла блестяще.
Представьте: на драматическую сцену театра Моссовета вышли музыканты в концертных фраках (знаменитый голландский «Мондриан квартет») и без предупреждения в течение полутора часов исполняли Баха, Равеля, Шостаковича, современных композиторов, и французский актер Андре Вильмс — пожилой мужчина с подвижным трагическим лицом…
Впрочем, с мужчиной все было не так просто. Вышедший в луч света мужчина, не прерывая музыкантов, бросил в зал (и своему другу — подвижному, как собачка, и по-собачьи «посаженному» на задние «ноги» световому прибору «движущаяся голова») горькую исповедь-манифест, приговор обществу, «в котором люди спят на ходу и никто не может им помешать. Где от хороших людей воняет и от них бегут, а в отдалении восхищаются. В котором у каждого есть свой портрет и он на него молится. И каждый дрессирует зверя, чтобы тот говорил, а сами умолкают…».
В процессе этого страстного и больного монолога Вильмс… ушел со сцены под недоуменные и нарастающие аплодисменты, чтобы остаться под надзором видеокамеры, передающей на сцену изображение актера, уходящего по фойе, садящегося в машину, входящего в квартиру в районе Маяковки…
Экраном служит выстроенный на сцене домик с пустыми черными окошками, в одном из которых вскоре возникнет актер — одновременно со своим изображением. Перед нами не форма бессмысленного «заппинга» — новой болезни телезрителей, жмущих на кнопки пульта в поисках все более яркой картинки, но умная игра в эпистемиологию, в калейдоскоп множащихся ракурсов действительности, в подглядывание за поглядывающим. Ведь пока мы верили, что Андре Вильмс у себя в квартире жарит омлет, он стоял в кулисах и наслаждался нашими лицами!
Мультимедиаспектакль с живой музыкой и одиноким человеком в центре, так искренне предлагающим нам войти в театр своей жизни, — по сей день отсутствующее в Москве зрелище. На московских спектаклях не подслушать так похожие на твои собственные размышления о людях-кеглях, которые, падая, норовят задеть и сшибить с ног соседа-кеглю. И это, похоже, единственно возможная форма контакта…
Хайнер Геббельс стал заниматься режиссурой потому, что был недоволен состоянием современного ему театра. От работы Геббельса со светом, звуком, изображением и пространством воображение набухает образами, догадками и иллюзией прикосновения к тайне театра — как и задумал режиссер. «Говорить так, как если бы это была последняя фраза, которую разрешено произнести». Полтора часа таких фраз в блестящей режиссерской огранке кажутся редкой, невозможной роскошью.

Саночки за каретой
«Ан-дер-сен» Ольги Субботиной — тоже копродукция, как «Урбан Сакс» и «Эраритжаритжака», только с грифом «датская». 200-летие великого сказочника отметили спектаклем по литературной композиции Ксении Драгунской, переработавшей по случаю самые известные сказки юбиляра и его непростую биографию.
Зрителю предложено узнать, что в детстве Ханс Кристиан навещал дедушку в психиатрической лечебнице и пациенты клиники рассказывали ему немало сюжетов будущих сказок. Попечительница лечебницы стала прообразом Снежной королевы и Прекрасной Дамой будущего сказочника.
Оказавшись в Копенгагене, сын прачки и сапожника использовал всякую возможность познакомиться с известными людьми и показать им свои тексты — образ мудрого и печального бессребреника вдребезги бьется намеками на жесткий самопиар. Когда настанет время прикреплять саночки к карете, Снежная королева-смерть заберет к себе постаревшего на наших глазах мальчика (Артем Смола), и они поедут быстро-быстро…
Тюзовская природа «Ан-дер-сена» выдает себя не только халтурной работой актеров, до этого известных как актеры хорошие, но и нарезкой сюжетов самых известных андерсеновских сказок — «Свинопас», «Русалочка» — по верхам, для будто бы трудноконцентрирующихся малышей. Любопытен «Ан-дер-сен» забавной сценической встречей: Снежную королеву играет высокая балерина Илзе Лиепа, а фантазера из дедушкиной психушки и жулика на пути в Копенгаген — лучший гном театра Моссовета Александр Леньков.
Несмотря на переменный успех копродукций, летняя толпа украдена у улицы и рассеяна по прохладным летом театральным залам. Составителям буклета нынешнего фестиваля — отдельное спасибо за веселую игру на вытоптанном поле. Толстая книжка буклета оформлена как коробка со сладостями, перевязанная шелковой лентой. Каждому спектаклю соответствует определенная конфета или плюшка. «Три сестры» Донеллана — простая сушка с маком. Бразильский театр — кусок кремового торта. «Лес» Петра Фоменко — «Мишка косолапый». Сладкий гид не только забавляет, но и расставляет «звездочки». Шутка, конечно, но так и тянет справиться по «сладкой» шкале.