Впервые за 10 лет Петр Мамонов появился на телеэкране. Немного постарел, хотя это слово к нему не очень подходит.

Его лицо, ввалившиеся глаза, то цепкие, то мгновенно проваливающиеся в какие-то свои пространства, то безумные; улыбающийся беззубый рот и единственно его манера исполнения делают Мамонова брейгелевским персонажем.

К современной культуре, тем более к прорамме “Земля – воздух”, он имеет только временнОе отношение.

Его формально-поэтические поиски – это настоящая поэзия (с некоторыми напоминаниями прозы Хармса). А она, как известно, может существовать и без слушателей. Но те, которые пришли, вели себя достойно.

Радиоэксперты, люди, в основном существующие лишь в своей паракультуре и вне общекультурного контекста, ничего, кроме общего невербализированного восхищения не высказали. На их фоне выгодно выделялся Александр Плющев с “Эха Москвы”, который говорил мало, но очень умно улыбался.

Но одно хорошо. Они все на голубом глазу связали место и значение в искусстве с общественными проявлениями, называли его “системой координат”, камертоном и “умом, честью и совестью”. Чем смущали Мамонова.

Чтобы ни проиходило в наших мозгах, от поэта ждут, чтобы он “сердца собратьев исправлял”. Ну, это “старый спор”, и не этим экспертам его решать.

Мамонов, похоже, для себя решил. В его песнях-спектаклях, графически четких, завораживающих, приковывающих и не рающих роздыху душе, отсекающих все лишнее, им не подпоешь, не повторишь – есть человек и ощущение метафизического верха, откуда все мы хоть и маленькие, но всегда отдельные, штучные, нуждающиеся во внимании и любви.

Независимый, хорошо знающий всему цену, не лезущий на глаза, но всегда на виду, Мамонов живет себе, и суетиться рядом с ним как-то неловко. Он и правда проясняет картину, где искусство, а где шоубизнес, где “почва и судьба”, а где конъюнктура и желание понравиться публике.

Но Мамонову-то все это не нужно. Он сам по себе.

Его выступления – это театр