Актер-эпоха: от светлых и честных оттепельных надежд фильма “Дом, в котором я живу” (1957) — до седин и прищуренных гневных глаз “Ворошиловского стрелка”.
Актер-палитра: он сыграл на вахтанговской сцене Рогожина — и Бригеллу в “Принцессе Турандот”. Московского командированного Виктора в “Варшавской мелодии” Леонида Зорина (дуэт Ульянова и Юлии Борисовой в этом спектакле — зрительская легенда 1960-х). Шекспировских честолюбцев: Антония и Ричарда III. Жалкого и прекрасного актера-неудачника Шмагу в отрепьях манжет и лохмотьях достоинства в спектакле П.Н. Фоменко “Без вины виноватые” (еще одна театральная легенда, но уже поздних 1990-х). Ленина — в спектакле Роберта Стуруа “Брестский мир”.
То же и в кино: громовой “Председатель” 1964 года — и Митя Карамазов. Лихой, лукавый и простодушный, обожаемый всей страной генерал Чарнота в “Беге” — и Клаас в “Легенде о Тиле”. Маршал Жуков — и Тевье-молочник, нищий мудрец из местечка.
Диапазон великого актера! А Михаил Ульянов таким и был. Звание народного артиста СССР подходило ему, как немногим. Актеры его масштаба в XX веке играли особую роль. В США и в Италии, во Франции и в России актеры этого класса словно показывали нации с экрана, какими могут быть ее типы лиц и характеров в их высшем развитии.
Можно сказать: “Служили моделью своим зрителям”.
А можно вспомнить Бердяева: “У Господа несомненно есть особый замысел о каждом народе. Надо стремиться понять его и осуществить”.
И это было — в самом характере, в сердцевине дарования. Прямота и сила, простота и мужество его персонажей сходились в один характер. Очень русский. Очень сильно выбитый в XX веке. Ульянов сохранил этот генокод. И возвращал “в народ” с экрана.
И в качестве председателя СТД РФ в самые трудные годы — 1986—1996 — он был в той же роли. (Вот еще черта такого характера: долг стоять, как вкопанному, защищая свое.)
И возраст он нес прямо, просто и благородно, как люди этого типа в “Войне и мире”.
А при всем при том был и вахтанговцем до мозга костей! От поступления в Щукинское училище в 1946-м — до поста художественного руководителя в 1987-м. И — до самой смерти…
Нежно любил эту нарядную, лукавую арбатскую школу. Гордился ею. С отеческим одобрением перечислял актерские имена новых поколений: Суханов, Маковецкий, Аронова, Дубровская. С азартом говорил в поздних интервью: “Щукин ведь в свое время сыграл Ленина как Тарталью. Тарталья у него был необыкновенно обаятельным, эдаким “дитятенькой”. Владимир Ильич тоже был душка. Помните это: “А где я буду спать?”. Брал книжки и укладывался на них, свернувшись калачиком…
Вахтанговское — это когда актер играет, как бы говоря: ребята, это все игра, я вас все время завлекаю, вы — соучастники. Это не всегда удается. Лет 15 назад мы решили реконструировать “Турандот”, и ничего не получилось. Какой-то мрак, какие-то бандиты вместо масок. Светлая тональность есть, но душа отлетела”.
Когда вечером 26 марта весть об Ульянове “пошла по лентам”, кто-то из коллег вспомнил, как оказался рядом с Михаилом Александровичем в толпе зрителей, выходящих с премьеры фильма “Хрусталев, машину!”. И увидел: “маршал Жуков нашего кино” стряхивает слезы с глаз. Но остановить их не может.
Другой коллега вспомнил вахтанговскую пресс-конференцию 2001-го. Спокойный зимний день, фойе окнами на Арбат, с метелью и спешащими пешеходами за стеклом. Обсуждали премьеру “Сирано де Бержерака” Мирзоева и Суханова.
Ульянов председательствовал и был “возрождением Сирано” горд. В конце “Новая газета” задала вопрос ему самому: говорят, в театре готовится ремейк фильма Бергмана “Земляничная поляна” с вами в роли Профессора… когда ждать премьеры?!
Михаил Александрович ответил предельно просто:
— Я очень этого хотел… Начинал репетировать. Потом понял: уже не хватает сил. На такую роль. На целый длинный спектакль.
Спросивший окостенел от неловкости. И ясно вспомнил, как в 1970-х сотрясал зал ульяновской мощью, швырял тяжелые бутафорские кресла его Ричард III…
«Новая газета»
Лев Дуров:
“От Жукова до Наполеона ему было все подвластно”
Смерть всегда неожиданна. Но когда умирает такой могучий человек, могучий актер — она совсем неожиданна. Хотя все мы знали, что он последнее время болел, плохо себя чувствовал. Но, казалось, с ним этого не может быть.
Он артист мощнейший. Я совсем недавно посмотрел “Мастера и Маргариту”, которую снял Кара. Ульянов там совершенно грандиозно играет Понтия Пилата. Я ему позвонил, стал говорить хорошие слова, на что он смущенно сказал: “Лев, мне так давно никто не говорил хороших слов”. Вы представляете, Ульянову давно не говорили хороших слов! И я был очень рад, что я ему эти слова сказал.
От Жукова до Наполеона ему было все подвластно и доступно, и все было мощно и красиво. Когда он был у меня на юбилее, он говорил: “Лева, мы с тобой пахари, молотобойцы”, и мне это очень нравилось. Потому что на самом деле в актерской профессии он не был рафинированным, никогда не был неженкой.
Мы с ним никогда близко не дружили, но всегда были людьми одной крови. И когда встречались, испытывали какие-то родственные чувства. Мы ощущали жизнь как-то одинаково, синхронно. Он, так же как и я, понимал, что надо всю жизнь вкалывать и только тогда может что-то получиться. Талант — это талант, он дан Богом, а ты должен вложить еще очень многое. Вот он умел вкладывать в каждую роль свою мощь и здоровье. И никогда себя не жалел.
Это, конечно, колоссальная потеря. Никто не заполнил нишу Миронова, Леонова, Юры Никулина, Жени Евстигнеева. И так же ниша Ульянова не заполнена. С его лицом, с его интонациями, с его плотной фигурой сибирского мужика — такого актера больше нет.
Я думаю, его очень долго будут помнить, он будет постоянно напоминать о себе и с экрана, и из радиоэфира — он столько замечательных радиопередач записал.
Если посчитать, кто остался из актеров нашего поколения, хватит пальцев на трех руках, к сожалению. Уходим, уходим, уходим… Улетаем. Что делать, жизнь есть жизнь, смерть есть смерть.
Анна Синякина:
“Я чувствовала себя его внучкой”
С Михаилом Александровичем Ульяновым у меня ассоциируется моя первая большая роль в фильме “Ворошиловский стрелок”. Мне тогда было 17 лет, и я впервые встретилась на площадке с таким известным человеком. Я, честно говоря, не ожидала, что с ним можно будет настолько подружиться. Мы могли встретиться и просто вместе позавтракать, и он рассказывал мне какие-то вроде бы простые вещи, но они очень помогали и на площадке, и в жизни.
Знаете, у нас был такой эпизод, где дедушка с внучкой приходят в милицию, сидят перед входом и ждут, пока примут внучку. В этом месте хотелось какого-то единения, потому что через минуту она должна была войти к следователю одна. А Станислав Сергеевич Говорухин говорил наоборот: “Хватит мне вашей игры тут”. А мы с Михаилом Александровичем как-то проигнорировали это замечание режиссера и оставили для себя маленький перегляд, и я почувствовала, что мы с ним как будто заговорщики.
В этом фильме для меня было много тяжелых сцен, и Ульянов умел найти слова, которые всегда успокаивали. Пока меняли свет, мы с ним сидели под дверью, и он говорил: “Сейчас немножко остынь, расслабься, а то перегоришь”.
На съемочной площадке всегда суетливо и нервно. Когда Михаил Александрович был рядом, становилось спокойнее. В нем были уверенность и очень глубокое погружение в то, что он делал. В профессии он был несуетлив и абсолютно точен.
Я действительно чувствовала себя его внучкой. Мне нравилось это ощущение. Ведь он был большим человеком, но при этом настолько добрым и человечным… Я никогда не слышала, чтобы он зло ругался. И с ним рядом всегда было легко.
Когда у меня все валилось из рук, одного его взгляда было достаточно, чтобы понять: ничего страшного нет.
Сергей Гармаш:
“Смотреть на него — уже было школой”
Михаил Александрович Ульянов всегда находился и будет находиться в том не очень длинном строю по-настоящему великих актеров России. Для всех нас видеть его и жить с ним в одно время — это школа. Я снимался с ним в картинах “Сам я — вятский уроженец”, “Мастер и Маргарита” и “Сталинград”. Просто находиться на съемочной площадке рядом с таким мастером — это уже очень много. Нужно было только смотреть, понимать, впитывать. И учиться, учиться, учиться. С таких актеров, как Ульянов, начиналась моя любовь к кинематографу. Светлая ему память. И моя скорбь всем близким.
Записала
Анна Эпштейн
