Январские акции протеста пенсионеров и других категорий льготников против монетизации льгот, которые стали полной неожиданностью для власти и значительной части политического класса, не только оказали заметное влияние на российскую политику, но и снова поставили, казалось бы, уже забытый вопрос о политической составляющей рыночных реформ в нашей стране, о границах возможного и невозможного в этой связи. И хотя в настоящее время движение протеста явно пошло на спад, в том числе и под влиянием уступок, сделанных пенсионерам правительством, этот вопрос вряд ли утратит политическую, да и научную актуальность в ближайшей перспективе. Ведь на повестке дня другие тяжелые социальные реформы – жилищно-коммунальная, здравоохранения, образования – которые затронут еще более широкие слои населения. Поэтому представляется, что вопрос о политической цене реформ заслуживает серьезного разговора. Одним из продуктивных направлений такого разговора может стать обращение к анализу уже имеющегося весьма значительного опыта российских реформ последних 15 лет.
Ни для кого не составляет секрета признание того факта, что в современной России в силу различных причин исторического и социокультурного характера существуют серьезные трудности для осуществления рыночных реформ, в первую очередь социальных. В стране слабы традиции рационального экономического поведения, опоры на собственные силы и, наоборот, в общественном мнении широко распространены надежды на помощь и социальную опеку со стороны государства. Не мало важно и то, что и рыночные реформы многими россиянами воспринимались как необходимое условие движения к обществу большей социальной справедливости, чем был Советский Союз с характерным для него отчетливым неравенством в правах и возможностях между правящей партийно-советской номенклатурой и остальной частью населения. То, что в 1992 г. правительством Ельцина – Гайдара была предпринята попытка осуществления первого этапа радикальных рыночных реформ, нисколько не умаляет и не опровергает значения этих факторов, а, скорее, напротив, лишний раз подчеркивает их значимость. В первую очередь нельзя забывать о специфической обстановке конца 1991 г., когда было предпринято решение о радикальном рывке к рынку. В то время государственная и финансовая система Советского Союза стремительно деградировали, быстрыми темпами рос товарный дефицит, резко усиливалась инфляция. В обществе нарастало ощущение приближающейся экономической и политической катастрофы. Но одновременно большим доверием и популярностью у значительной части населения пользовалась новая российская власть во главе с президентом Борисом Ельциным. Эта ситуация давала неплохой шанс сторонникам радикальных реформ. Общество, с одной стороны, устало от усиливавшегося хаоса, а с другой, под влиянием революционных настроений, получивших дополнительный импульс в результате августовской победы над консерваторами-путчистами, надеялось, что решительные меры и простые решения помогут ему найти быструю и прямую дорогу к новому, более справедливому и развитому обществу. Для Ельцина как политического лидера программа радикальных реформ с обещаниями ее авторов в кратчайший срок достигнуть финансово-экономической стабилизации в стране также казалась весьма привлекательной. Рассчитывая на ее успешное осуществление, он надеялся укрепить в общественном мнении свой имидж политика-победителя, способного решать задачи любой сложности. В этой ситуации общество большей частью пошло за популярным президентом. И в этом смысле Россия несмотря на всю свою специфику продемонстрировала некоторые общие закономерности посткоммунистической трансформации. На последней стадии существования прежней общественной системы, когда привычные институты разрушались, в широких массовых слоях нарастали настроения растерянности и боязни за завтрашний день, а новые социальные интересы и отношения еще не сложились, политический фактор –доверие к национальному лидеру, провозгласившему задачу решительного продвижения к новому обществу, призван был сыграть роль решающего импульса к началу трансформации. Подъем утопических настроений, связанных с надеждой на быстрое построение нового общественного порядка, которыми всегда сопровождаются революции, способствовал созданию базы широкой поддержки действиям реформаторской власти.
Однако реформы на деле оказались слишком болезненными, а иллюзии о скором создании общества всеобщего процветания у многих россиян быстро рассеялись. Поэтому реализация программы радикальных преобразований вскоре столкнулась с мощным сопротивлением со стороны тех общественных слоев, которые не приняли реформы, и сил коммуно-националистической оппозиции. В конечном итоге это привело к длительному конфликту между сторонниками и противниками радикальных реформ, завершившемуся победой в результате кровавых событий 3-4 октября 1993 г. в Москве сил реформаторской коалиции, сплотившейся вокруг Ельцина. Но из-за сильного сопротивления и программа реформ в значительной мере оказалась свернутой. Фактически она свелась к осуществлению двух ключевых мер – либерализации цен и началу массовой приватизации бывшей государственной собственности. Вопреки широко распространенным суждениям, Ельцин сделал серьезные выводы из первой попытки осуществления радикальных рыночных реформ в России. Судя по всему, президент понял, что либерализация цен – это, пожалуй, та мера преобразований, затрагивающих массовые повседневные интересы широких общественных слоев, на которую они могли согласиться в то время. Кстати, следует отметить, что осуществление этой весьма болезненной меры власть довольно успешно компенсировала предоставлением широких свобод хозяйственной деятельности (стоит вспомнить хотя бы президентский указ, разрешавший практически без ограничений свободную розничную торговлю). Для российского общества, за многие столетия уставшего от постоянного государственного контроля, это стало серьезным приобретением, открывавшим путь к долгожданному освобождению от надоевшей опеки со стороны государства. Открывшиеся в обществе каналы вертикальной мобильности, позволявшие в том числе и представителям низов быстро продвигаться вверх по социальной лестнице также сыграли роль важного амортизатора, ослаблявшего сопротивление радикальным реформам. В дальнейшем Ельцин так и не решился приступить к следующему раунду преобразований. Линия, очерченная теми реформами, которые общество согласилось принять в начале 90-х гг., так и осталась не перейденной. По-видимому, президент догадывался, что если власть попытается нарушить этот негласный консенсус и своими реформаторскими усилиями затронет базовые «структуры повседневности» российского общества (дешевое жилье, общественный транспорт, ставшее к тому времени уже относительно доступным здравоохранение), это может решительным образом подорвать относительную и весьма неустойчивую стабильность в российском обществе. И тогда реализация главной цели российских реформаторов 90-х гг. – быстрого создания нового класса крупных собственников в результате приватизации бывшей госсобственности, окажется под сомнением. Массы могут снова активно включиться в большую политику и существенно повлиять на происходившие в ней процессы. Конечно, Ельцин время от времени предпринимал попытки придать новый импульс рыночным преобразованиям. Однако по сравнению с натиском начала 90-х они были весьма робкими. Президент, как правило, перепоручал осуществление реформ правительству и при появлении первых признаков серьезного сопротивления преобразованиям со стороны влиятельных политических сил дистанцировался от реформаторов, фактически отказывая им в поддержке. Наиболее рельефно это проявилось в 1997-1998 гг., когда бесславно завершилась амбициозная попытка так называемого правительства «молодых реформаторов» начать следующий этап радикальных реформ.
Приход к власти Владимира Путина и его первый президентский срок принесли обществу долгожданную стабильность и паузу в переменах. К тому времени большая часть россиян уже адаптировалась к жизни в новых условиях. Но адаптация потребовала от общества немалых усилий. На уровне массовых настроений в те годы наблюдалась усталость от хаоса и несправедливости предшествующего периода и боязнь новых перемен. Поэтому подавляющее большинство россиян с одобрением встретили политику нового президента, которая сочетала в себе действия, направленные на постепенный подъем благосостояния народа, и курс на достижение общественной стабильности, предполагавший отказ от каких-либо серьезных перемен в политике, социальной сфере и экономике. В то время оформился новый общественный запрос на построение в России общества, основанного на рыночной экономике и частнопредпринимательской инициативе, но с сильным социально ориентированным государством, которое осуществляло бы массированные программы социальной поддержки населения и одновременно ограничивало бы власть и влияние богатых и произвол бюрократии. Возможно, правомерным будет сравнение этого запроса с популизмом латиноамериканского образца. По крайней мере, при всей условности этого сравнения, можно говорить об общности их природы. Также, как и в Аргентине времен правления Хуана Перона или нынешней Венесуэле президента Уго Чавеса, в центре того российского запроса стояла надежда на создание социального государства, активно противостоящего эгоизму «олигархов» и заставляющего предпринимательский класс «делиться» доходами с бедными. И так же, как в странах Латинской Америки, надежда на успешность этого проекта возлагалась общественным мнением России на харизматического национального лидера, который должен стоять на вершине пирамиды построенном им вертикально интегрированного государства. Важно отметить, что для реализации данной модели на практике требуется важное условие. Для того, чтобы государство успешно компенсировало отсталость экономического развития и рыночной инфраструктуры мощными социальными программами (а именно этими мотивами, в конечном счете и было вызвано появление различных этатистских моделей) оно должно обладать стабильными и надежными источниками дополнительных доходов. У Аргентины времен Перона это были средства, получаемые за счет иъятия части прибылей аграрных баронов, доминировавших на мировых зерновых рынках. У Венесуэлы сверхдоходы формируются от экспорта нефти. У России из-за благоприятной внешнеэкономической конъюнктуры – высоких цен на нефть – в начале нынешнего десятилетия также появился теоретический шанс на реализацию социал-популистской модели вертикально интегрированного социального государства. Но элиты избрали другой путь. Они решили снова вернуться к стратегии радикальных преобразований, избрав ее для продолжения рыночных реформ. Делая выбор, российские элиты, возможно, исходили из того, что политчиеская ситуация в начале второго президентского срока Путина казалась им несравненно более благоприятной для осуществления преобразований по сравнению с той, в которой приходилось действовать реформаторам начала 90-х. Те были вынуждены тратить огромные усилия для преодоления сопротивления со стороны мощной оппозиционной коалиции, опиравшейся на властный ресурс тогдашнего парламента – Верховного Совета России. У Путина к 2004 г. была не только огромная популярность, но и практически до конца отстроенная вертикаль власть. Оппозиция являлась слабой, разрозненной и не могла оказывать сколько-нибудь заметного вляиния на происходящие в стране процессы. По-видимому, в Кремле решили, что при таких важнейших политических ресурсах – популярном общенациональном лидере и отсутствии сильной оппозиции – власть сможет быстро и без серьезных конфликтов провести болезненные реформы, даже если их содержание и не принимается значительной частью населения. Ошибка этого подхода заключалась в том, что нельзя было механически переносить опыт начала 90-х в совершенно иную эпоху. К началу нынешнего столетия время революционных перемен в России завершилось. А вместе с ним кануло в Лету и доминирование в общественном мнении революционных, утопических настроений, нацеленных на достижение сверхцелей. Оставаясь во многом традиционалистским, российское массовое сознание в то же время стало гораздо более рациональным, ориентированным на прагматическое обсуждение проблем, затрагивающих его повседневные интересы. Обращение с ним на прежнем языке обещаний прихода нового светлого будущего, сопровождавшееся выкомерными утверждениями, что реформы, смысл которых вы не понимаете, делаются для вашей же пользы (потом поймете), явно не способно было повысить привлекательность идеи преобразований. В отличие от начала 90-х гг., когда прежние социальные институты и отношения стремительно разрушались, а новые еще не сформировались, общество первых лет ХХI столетия уже выглядело вполне структурированным со сложившимися социальными интересами. Поэтому рассчитывать на то, что с помощью массированных пропагандистских усилий удастся легко и безболезненно перешагнуть эти интересы, стало большой оплошностью. Возможно, на выбор нынешней элиты повлиял и фактор «головокружения от успехов». Внушительные победы над оппонентами в различных сферах политической жизни, достигнутые в 2003-2004 гг., были восприняты как признак того, что отныне власть может проводить любую политику, не особенно беспокоясь о последствиях предпринимаемых мер. Все эти просчеты в конечном счете и привели к мощному подъему акций протеста в январе 2005 г. уже с момента начала осуществления реформы по монетизации льгот, которую различные категории льготников, и прежде всего пенсионеры расценили как разрушение столь привычных им «структур повседневности».
Конечно, было бы неправомерно, ссылаясь на исторические и социокультурные особенности России, на то, что общество не готово к реформам, говорить о нецелесообразности проведения дальнейших рыночных преобразований в нашей стране в ближайшее время. Рассуждая таким образом, можно прийти к абсурдному выводу о принципиальной невозможности создания полнокровной рыночной экономики в России. Вряд ли стоит надеяться, что российское общество по собственной инициативе в скором будущем созреет для проведения перемен. Однако было бы не менее опасной ошибкой полагать, что ничего существенного в январе 2005 г. не произошло и прежними методами продолжать ту же политику радикальных реформ. Важно только эмпирическим методом определить объем уступок, к которым придется прибегнуть для реализации намеченных целей. Осмелюсь предположить, что после акций протеста льготников российское общество все же по многим качественным характеристикам стало другим по сравнению с периодом 90-х гг. Тогда, согласно опросам общественного мнения подавляющее большинство россиян (от 70 до 80%) считало, что в России в принципе не существует эффективных способов воздействия на власть. Ныне многие наши соотечественники успели извлечь для себя уроки: власть становится сговорчивой и готовой идти на уступки лишь тогда, когда на нее оказывают давление. Так что если успевшие осознать свою силу люди снова решат, что их базовые интересы нарушены, они с высокой долей вероятности снова прибегнут к уже опробованным методам отстаивания этих интересов.
Не вдаваясь в полемику по поводу социально-экономического содержания предлагаемых реформ (безусловно, это предмет для анализа специалистов), сосредоточусь на рассмотрении базовых политических параметров, которые, по моему мнению, необходимо учитывать при осуществлении преобразований, чтобы они оказались успешными.
Во-первых, болезненные реформы не желательно проводить паралелльно. В противном случае в обществе может возникнуть критическая масса их неприятия И тогда реакция отторжения, сопровождаемая неизбежной дискредитацией самой идеи преобразований, будет способна остановиться любые попытки преобразований. Напротив, общество должно привыкнуть к одной реформе, начать успеть адаптироваться к ней. И лишь после этого власть может себе позволить приступить к осуществлению следующих преобразований. Целесообразно также стараться избегать ситуации, при которой реформы затрагивают максимально большее количество социальных групп и слоев. Такое наступление «широким охватом» может привести к формированию столь же широкой коалиции, противостоящей преобразованиям.
Во-вторых, выработка программы реформ должна проводиться не привычным для российской власти путем выдвижения мессианских идей, не требующих обсуждения под предлогом того, что непрофессионалам (а именно к их числу обычно и относят подавляющее большинство населения) не дано вникнуть в суть сложных вопросов проведения реформы, а в результате широких политических дискуссий, диалога с обществом. Признание слабости нынешней оппозиции и институтов, представляющих нарождающееся гражданское общество, не может быть аргументом в пользу отказа от диалога (а, дескать, с кем его вести?). Равно как за диалог и дискуссию нельзя принимать некоторые имитационные формы, когда, например, «партия власти» и правительство заранее договариваются об объеме уступок, которые предстоит сделать, а затем партийцы после театрально разыгранного на публике конфликта с кабинетом министров, пафосно заявляют о достигнутой победе над правительством. Подключение политического меньшинства и гражданских объединений к процессу выработки решений возможно даже тогда, когда эти силы не имеют непосредственных институциональных возможностей участвовать в данных процессах. Это в первую очередь зависит от доброй воли правящего большинства. И истории известны примеры, когда большинство, имея все возможности провести перемены самостоятельно, тем не менее шло на переговоры с целью достижения компромиссов с меньшинством, интересы которого учитывались при проведении реформ. Конкретные формы организации политического диалога и сотрудничества, несомненно, являются предметом специального разговора. Одновременно нужно создание и механизма контроля в режиме мониторинга за ходом реализации реформ. Причем этот механизм также целесообразно строить на паритетных началах с привлечением к участию в его работе всех заинтересованных сил. Только при соблюдении этих подходов реформы станут понятными для населения.
В-третьих, было бы большой ошибкой строить политику реформ на опыте традиционных российских модернизаций, при которых в качестве приоритетной обычно ставилась задача ускоренного развития оборонного комплекса, решавшаяся за счет перекачки в него средств из гражданского сектора экономики. Нет необходимости говорить, что в современную эпоху лишь развитие «человеческого капитала», расширение возможностей для творческой самореализации человека являются одновременно и целью и одним из главных источников проведения модернизаций. Поэтому если общество поймет (а осознание новых реалий придет к нему достаточно быстро), что его благосостояние приносится в жертву традиционным приоритетам, это несмотря на пропагандистские усилия властных институтов очень скоро приведет к отторжению идеи реформ в их нынешнем виде. Чтобы этого не случилось, стратегия преобразований должна быть подчинена делу развития «человеческого капитала», а не фискальным целям.
В-четвертых, в реформу должны быть встроены хорошо продуманные и отлаженные компенсаторные механизмы. Конечно, под компенсациями нужно понимать не осуществляемые государством определенные объемы денежных выплат населению, которые все равно не покроют социальных издержек реформ. Компенсаторные механизмы в условиях дальнейшего развития рыночных отношений призваны создавать новые возможности для реализации личности, открывать дополнительные каналы вертикальной мобильности. Если реформы, напротив, ведут к консервации положения социально уязвимых групп и значительной части среднего класса, они не имеют шансов на успех.
Думается, что соблюдение рассмотренных политических параметров преобразований позволит провести назревшие социальные реформы с минимальными издержками и при расширяющейся базе поддержки проводимых изменений. Стремление же ничего не менять в политике реформ и методах их осуществления может привести к их дискредитации и росту популярности идеи возвращения к разного рода этатистским и антирыночным моделям.
