У Петра Вайля вышли «Стихи про меня». Написанному верить в обоих смыслах – среди 55 стихотворений, вкупе с эссе (по штуке на стихотворение) составившими корпус книги, есть и парочка действительно посвященных автору; второй смысл, впрочем, важней – полсотни текстов, написанных с 1901 по 2001-й, отобраны по принципу «личной значимости». То, что запомнилось, поразило, изменило, сформировало. Пятьдесят пять точек на координатной сетке жизни, на пересечении трех субъективно равнозначных пространств – поэзии, родины и собственного «я».
Про Вайля, соло и в комбинации с многолетним его соавтором Александром Генисом, мне доводилось писать многажды – и всякий раз жанр рецензии либо интервью диктовал неизбежную биографическую морзянку: рижская молодость, штучный набор работ – от маргинальных, вроде кладбищенского рабочего, до легендарной некогда газеты «Советская молодежь», эмиграция в Штаты в конце 70-х, дружба с Довлатовым и Бродским, служба на радио «Свобода», книги, написанные в паре с Генисом («Русская кухня в изгнании», «Родная речь» и тэдэ), переезд в Прагу, книги, написанные без Гениса («Гений места» и «Карта родины»), статус записного эрудита-гурмана-путешественника и золотого пера, задавшего стандарты эссеистики для нового русского журнализма…
Здесь, однако, кажется мне позволительным сказать и о личном; а вайлевский маршрут сделался для меня фактом личной вначале географии, а после – биографии. Как он, я рижанин – только родившийся на четверть века позже. Как он, успел поработать в «молодежке», сократившейся в постперестроечном титуле до «СМ». «Пародией на Вайля с Генисом» мы с моим соавтором Лёхой Евдокимовым, веселясь, именовали себя сами. Налицо различие: нам для того, чтобы очутиться в эмиграции, уезжать из Риги не пришлось, советская родина сама от нас съехала в 91-м. Налицо и очередное комическое совпадение: я теперь, повторно эмигрировав, москвич – Лёха остается рижанином…
Поймите только верно, это не попытка сравняться, подпрыгнув или встав на табуретку, это честный поклон от сознающего свое ученичество ученика не подозревающему о своем наставничестве учителю. Я хорошо помню, как поразила меня-пятнадцатилетнего полученная для прочтения у школьного друга «Американа» — оказалось, сборник эссе может читаться взахлеб не хуже авантюрного романа, и как же хотелось научиться писать так же; и были б мы с соавтором, наверное, чуточку другими людьми, если бы не использовали в своем личном освоении Европы «Гения места» как путеводитель, раз за разом убеждаясь в оправданности оказанного Вайлю доверия.
Вайль в сегодняшнем русскоязычном пространстве, как некогда Честертон в англоязычном, эталонный носитель здравого смысла. И не только потому, что в полном соответствии с буквальным переводом британского common sense – «общий смысл» — способен признать «стихийную мудрость толпы» или довериться «потоку жизни». Но и потому, что Вайлева здравомыслия хватает, чтобы чутко и четко отмечать на всякой карте ту границу, до которой здравый смысл может служить проводником – а после потребны проводники иные. И пятьдесят пять очень хороших стихотворений, прорывов – по определению, как всякое правильное сочетание размера и рифмы, – во внерациональное, становятся для Вайля инструментом рационального разговора о месте и времени их написания. О России, за страшный и странный век 1901 — 2001 дважды перекроенной до неузнаваемости, но узнаваемой все равно. О стране, которую «любить можно, но уважать не получается»: и не хотел бы, а как часто вынужден мысленно под этой формулой подписываться.

Оригинал статьи
http://2006.novayagazeta.ru/nomer/2006/97n/n97n-s30.shtml