В понедельник на 85-ом году жизни в Польше скончался Станислав Лем. Всемирно известный как писатель-фантаст, последние 20 лет жизни Лем не обращался к художественному жанру, утверждая, что будущее вызывает у него «скорее грусть и страх, чем желание творить». «Фиаско» (1987), по его собственному признанию, стал «окончательным прощанием не только с пилотом Пирксом, но и с романом как литературным жанром». После этого Лем опубликовал лишь несколько томов эссе, чаще всего отобранных из публикаций в прессе. В своем последнем интервью Лем говорил о том, что не планирует возвращаться к беллетристике.
Переход от утопической научной фантастики к фантастике философской и — затем — к публицистике был, как представляется, не просто сменой литературной формы. Об этом позволяют судить, например, такие слова писателя: «С возрастом на место моего юношеского восхищения возможностями технологии пришел скептицизм. Может, под воздействием старения, а, может, парникового эффекта». «Парниковый эффект» здесь, кстати, не только ради красного словца упомянут: тема неразумного использования технологий, «разнузданного потребительства» волновала Лема особенно. И в том, что писатель идет от метафоры — к конкретике, от проблематики философской — к «злобе дня», тоже есть какая-то грустная закономерность:
За скептицизмом последовало разочарование — и отказ от художественного творчества, точнее, от собственно литературы. Разочарование не в технологиях, на которые Лем не особенно уповал, а уже в тех, кто ими пользуется. «Когда-то я сравнил современного человека с хищной обезьяной, которой вложили в руку бритву. Это сравнение нисколько не утратило своей актуальности, разве что обезьяна сделалась еще более алчной», — сказал он в последней своей беседе с читателями.
Разрозненные высказывания Лема свидетельствуют о том, что скептицизм был вообще неотъемлемой его частью: он не верил в глобальные «мир и безопасность» («мы идем прямиком к ядерному конфликту»), в будущее человечества («думая об этом, я неизменно ощущаю беспокойство»), в величие собственной страны («в Польше нет ничего хорошего, кроме красивых девушек») — словом, во все то, во что полагается верить добропорядочному «человеку и гражданину».
«Несмотря на то, что некоторые считают меня писателем SF (science-fiction, т.е. научным фантастом — ред.), я рационалист и страшный скептик, который не верит в бермудские треугольники, НЛО, телепатию, психокинез, духовную жизнь растений и тысячи других бредней, которыми питается эта литература. Если я когда-то писал об этом в своих книгах, то исключительно в абсурдно-юмористической манере. Я также не верю в жизнь после смерти, потому что этому нет ни малейших научных доказательств», — незадолго до смерти говорил Лем.
Лем был одним из наиболее последовательных гуманистов, доведшим свою веру в людей до логического завершения — мизантропии. «Мы, люди, ужасны; я говорю это с подлинным сожалением», — написал он в одной из статей, посвященной человеческой кровожадности. И все же несмотря на это писатель называл себя «нечеловеческой натурой, нашпигованной пацифизмом». Миролюбие и вера в разумность человеческого рода не изменили ему до последних дней. «Для личного пользования я создал собственный минималистический этический кодекс: я просто стараюсь вести себя прилично и не быть ни для кого свиньей. А высшей этической инстанцией я считаю разум: мы должны руководствоваться прежде всего его голосом», — говорил Лем.
Эта вера в разум была далека от розовощекого оптимизма, присущего многим «рационалистам». Лем утверждал, например, что хотел бы уехать из Польши — «только некуда: в Швейцарии скучно, в Соединенных Штатах — глупо:» Возможно, «сие и ввыспрь и вдаль стремленье» и заслужили Лему сочувствие читателей:
Сам писатель сказал об этом так: «Мое личное мнение таково: в бесконечной звездной пустоте внезапно происходит малюсенький, просто микроскопический проблеск сознания — моего или вашего, муравья или какой-нибудь птички — а потом, когда кончается жизнь, он гаснет, и продолжается это бесконечное ничто. Мне кажется, этому сознанию стоит блеснуть»

28 марта 2006 года