На днях вручали Солженицынскую – едва ли не самую престижную и в то же время крупную в денежном выражении — литературную премию. Второй уже раз не писателям, а двум филологам (самая первая премия также была присуждена филологу – академику Владимиру Топорову). Литературоведу Сергею Бочарову — «за филологическое совершенство» и, если укоротить официальную формулировку, за понимание «слова как ключевой человеческой ценности» — и языковеду Андрею Зализняку – «за фундаментальные достижения в изучении русского языка» и особо за лингвистическое исследование «Слова о полку Игореве», приведшее к безусловному доказательству его подлинности.

Реклама :

Даже сами формулировки вывели событие награждения за границы факта сугубо научной жизни и заставили задуматься о вещах более общих. Глубокие по мысли выступления юбиляров усилили общезначимость происходящего.

Ох, недаром сказал Булгаков устами любимого своего героя: «Правду говорить легко и приятно»! Надо было слышать речь хорошо известного гуманитариям Дмитрия Бака о Сергее Бочарове – дифирамб, без капли преувеличения. Или речь математика (заведует кафедрой на мехмате) и одновременно блестящего гуманитария профессора Владимира Успенского о Зализняке – перечень уникальных качеств лауреата, причем не для красного словца, как столь часто ныне бывает: «…Небывалая для гуманитария ясность изложения… Небывалая для гуманитария доказательность выводов…»

Вернемся к формулировкам жюри – к слову как ценности. «Ценность» русского слова в его публичной жизни была потеряна в долгое советское время, когда произнесенные и написанные слова имели не то значение, что в словарях. Но обесценивание слова — в формах его уродования и выдвижения на авансцену худшего, что есть в родной речи, — процветает и сегодня: достаточно заглянуть на форумы, где сограждане ведут свободный диалог, обмениваются, с позволения сказать, мнениями… На большинстве форумов модераторы должны бы вывешивать предупреждение: «Женщинам заходить не рекомендуется». Анонимные участники «разбираются» с оппонентами так, будто факт наличия женщин в российском обществе им вообще неизвестен. Должно быть, нечто подобное пишется на стенах мужских общественных туалетов.

В том смысле аудитория, в которой я находилась 16 мая, – это действительно «другая Россия».

В ней лауреаты ненавязчиво учили нас многому, в том числе и культуре слова и мысли.

О непонимании людьми сути как своего родного, так и вообще языка говорит Андрей Зализняк в своей книге о «Слове о полку Игореве», поясняя, почему дискуссия о том, написано ли оно было именно в ХII веке или его сочинили «под старину» в XVIII или XIX столетии, «приобрела характер вечной проблемы» (его книга, можно твердо сказать, вопрос закрывает).

Выйдя на трибуну, искренне смущенный искренними перечислениями его заслуг и редчайших для гуманитария качеств, он после пауз и заминок вошел во вкус, взял привычную тональность блестящего лектора, на которого сбегаются в МГУ сотни студентов, и пояснял нам, собравшимся, почему же так долго шел спор о «Слове». Чтобы подделать в восемнадцатом веке язык двенадцатого, надо было быть гением – вот к чему сводится его тщательнейшее сугубо лингвистическое доказательство.

«Нелингвисты совершенно не осознают мощности языка как механизма, а именно количества и степени сложности правил, которые надо соблюсти, чтобы получить правильный текст… Особенно доверчиво относятся к мысли о том, что некто засел за книги и научился говорить и писать на иностранном языке «как на родном», те, кто ни одним иностранным языком активно не владеет. (Зализняку-то и карты в руки, поскольку он как раз владеет множеством языков: читает курс арабского, создает словари для французов и т.п. — М.Ч.) Люди верят бойким журналистским рассказам о том, как способного русского паренька поучили в разведшколе немецкому языку, забросили в немецкий тыл и там он успешно выдавал себя за немца».

Андрей Анатольевич сообщил аудитории, что про его книгу о «Слове» говорят, будто она «патриотическая». Для него это не похвала, что многим трудно сегодня понять: «Он что же – не патриот?..»

Его же самого называют «сторонником» и «защитником» «Слова». И эти понятия (или, скорей, ярлыки), прочно вошедшие в сегодняшний общественный обиход (несомненно, не без помощи ожившего и набирающего силу их давнего истока: «Кто не с нами, тот против нас!»), автору книги, натурально, глубоко чужды. Академик Зализняк, как любой настоящий ученый, «сторонник» научной истины, и только. Мне приходилось уже цитировать его оценку ситуации с книгой своего «противника» — «скептика» профессора Александра Зимина, — книгой, которая дождалась печати через сорок с лишним лет после ее создания. В советскую эпоху, писал Зализняк (опровергнувший гипотезу Зимина, повторим, с математической непререкаемостью), версия подлинности «Слова» «была превращена в идеологическую догму», советская цензура «практически не допускала прямого цитирования… А.А. Зимина. Бесчисленные страстные доказательства подлинности «Слова» подразумевали наличие некоего коварного врага, который стремится обесчестить эту гордость советского народа и о котором по советской традиции читателю не положено было знать сверх этого почти ничего».

Настоящему ученому не нужно, чтобы его «противник» сидел в наручниках и с заклеенным ртом – положение, в котором предпочли бы видеть оппонента очень многие из сегодняшних яростных спорщиков о судьбах России.

Оба лауреата вспоминали и давние годы. Андрей Зализняк — свою школьную еще компанию (не распавшуюся и по сегодня), где «не верили в чины и почести» и где все люди, их возымевшие в советское время, были под справедливым подозрением. «Между тем ощущение мира не было пессимистическим — мы знали, что существует гамбургский счет». И они, юноши, хотели войти в этот именно список — куда зачисляют не по чинам и официальным наградам.

Сергей Бочаров, один из лучших наших исследователей русской литературы ХIХ-ХХ веков, говорил о 60-х (когда, по слову поэта, были «физики в почете», «лирики» же, а с ними и гуманитарии – «в загоне») и еще более – о 1970-х: «…в те 60-е обновлявшаяся лингвистика взяла филологию на буксир и выводила ее из несчастного состояния. А затем пришла так называемая эпоха застоя, которая еще должна быть оценена как глухое и сложное, но и более углубленное после гражданских и либеральных 60-х время. И вот 70-80-е годы стали временем интенсивной филологической жизни и временем работы нескольких наших великих филологов, имена которых известны всем. Происходило перемещение ценностей в общем сознании, перемещение в сторону интересов гуманитарных, и фигура филолога стала выдвигаться на заметное место в общественной жизни, он стал выходить на положение человека, нужного современности. И тогда прозвучало слово Аверинцева о филологии как службе понимания. Это было, собственно, слово о том, что на более специальном языке называется герменевтикой: понимающее прочтение как главное в нашем деле. Это слово Аверинцева от повторения сотни раз стало общим местом — а между тем это было сказано широко: служба понимания вообще, а не только литературного текста. Как-то на этом застое как на некотором покое можно было задуматься о более общих вещах, чем литературные тексты».

Это ощущение «покоя» хорошо мне памятно. Сама повторяла в близком кругу – «Сейчас только работать: знаешь, что никуда не опоздаешь, ничего не пропустишь — сиди и пиши». Потому что полуподпольные вечера Мандельштама и все прочее — все это осталось в «либеральных 60-х». Лишь бы не забывать, что «полезно» это состояние было только для индивидуальной научной и отчасти литературной биографии – отнюдь не для настоящего и будущего страны. Словом, то самое, что ответил Андрей Битов интервьюеру в начале перестройки на стандартный вопрос «что вы сейчас пишете?» — «Пишу?.. Писать надо было раньше».

Умней и точней не скажешь.

Да, мой старший и любимый коллега Сергей Бочаров зафиксировал то, что действительно было и на моих глазах в то советское время: как «филологическая работа освобождалась от идеологического давления и стеснения и отвоевывала себе то право, какое, по Пушкину, принадлежит поэту, который сам избирает предметы для своего вдохновения. Наши сильные филологи сами избирали темы для своего вдохновения, и никто не мог воспрепятствовать».

Действительно – думать и даже писать, в отличие от сталинских лет, не могли воспрепятствовать: пистолета у виска, несколько мешающего обоим процессам, уже не было. Но обнародовать свои мысли в 70-е годы очень даже могли помешать и мешали – хотя диким упорством и бесконечной тратой дорогого времени и это можно было нередко преодолеть. О том, чего это стоило, можно много писать – и, наверно, стоило бы: для вразумления сегодняшних неразумных. И очень прав Сергей Бочаров в главном – слабела власть, и «не могли, уже не хватало сил помешать, уже не хватало сил исторических: идеология теряла силы, по мере того как расширялось свободное, более или менее, филологическое пространство. Экстерриториальная зона, в которой можно было дышать и думать филологу». Прав в том, что «сквозь нашу историю филология проходила не просто как профессия, специальность, наука, но как гуманитарная сила, какая не только зависела от тесноты исторических обстоятельств, но и участвовала в истории и меняла ее» (говоря суше: в этом и были предпосылки перестройки).

За это, видно, и увенчаны нынче два славных филолога одной из лучших наград отечества.

И было радостное чувство – есть, есть у России что предъявить миру, помимо пушек, ракет, разбитых витрин, спикеров и вице-спикеров обеих палат. И главное – стыдно не будет.

Оригинал статьи
http://www.grani.ru/Culture/Literature/m.122143.html