Чечня – Дагестан. Три гуманитарных сюжета
Отчет о командировке 16-20 октября 2007 г.

Грозный: прощание/ Турти-Хутор: разочарование/ Гансолчу: падение и взлет Хасана /Д’Артаньян из Бешиль-Ирзой/ Баран по-царски/ Кизляр: непобежденные.

В середине октября мы летим в Грозный большой компанией: две француженки из «Каритас» Жоан и Амели, наш московский доктор Виктория, новый руководитель медпрограммы Мила, ее помощница Лейла и я. Мы летим, чтобы открыть пятую и последнюю медпрограмму. Наш спонсор – ECHO, то есть Бюро по гуманитарной помощи Европейской Комиссии, – к середине следующего года заканчивает финансирование проектов в Чечне.
Сразу же по приезде мы провели конкурс среди кандидатов на роль врача в грозненский офис, а на следующий день – общее собрание. Слушая, как серьезно, свободно и живо идет обсуждение на собрании, я вспоминала, как когда-то на таких сборах говорила в основном я, а остальные вежливо и отчужденно молчали и, если уж приходилось говорить, то произносили какие-то казенные фразы. Обидно, что именно теперь, когда этот коллектив достиг своей лучшей поры, настоящей зрелости и силы, ему остается жить и работать всего 10 месяцев.
Для меня это было последнее участие в сборе медкоманды. Хотя я добровольно оставила эту программу ради другой серьезной работы, мне жаль, дорогие коллеги по медпро, что у меня уже не будет дел, которые позволяли мне каждый день разговаривать с вами по телефону и встречаться с вами на наших ежемесячных сборах. Мне жаль атмосферы уважительного и ненавязчивого дружелюбия, которая сложилась у нас в медкоманде, благодаря вам, и стала моим воздухом в эти последние четыре года. Спасибо, друзья!
Следующий день посвящен поездке в Ножай-Юртовский район, в те села, где мы оказываем помощь по школьному проекту. Наши коллеги из «Каритас», участвующие в этом проекте, хотели посмотреть, каковы результаты первых четырех (из пяти) месяцев работы. Первый пункт нашего путешествия – село Турти-Хутор. О красоте этого свободно разбросанного по зеленым склонам села я уже не раз писала. Здесь мы соорудили очаровательный мостик через ручей, чтобы сократить ученикам дорогу к школе, проложили к этому мостику по склону горы дорогу, натянули вокруг школьного двора металлическую сетку, чтоб коровы не ходили, и купили для школы компьютер и многофункциональный копир (принтер+сканер+ксерокс).
Мостик не мог не понравиться, но, когда мы пришли в школу, нас ждало разочарование. Оказалось, что ни компьютера, ни копира там нет. Компьютер хранится у директора школы дома (видимо, для того, чтобы ценную вещь не украли), а копир, полученный три недели назад от меня в Грозном, все еще там и находится. Выходит, что эта техника не очень-то и нужна? Стоило ли тратить на нее деньги, тем более что приобретение этой техники не предусмотрено бюджетом и, по моей забывчивости, не было согласовано с «Каритас»? (На все это мне тут же – и вполне справедливо – указали Жоан и Амели). Но ведь в школе есть интернет, с 8-го по 11-й класс преподается информатика. Как же обходятся без компьютера? Оказывается, преподают теоретически – по книжке, и сам преподаватель не умеет пользоваться компьютером.
Смущенный директор, не ожидавший нашего приезда (мы не предупредили), побежал домой за компьютером. Хорошо, что с нами Ахмет, мастер на все руки! В маленькой комнате за кабинетом директора Ахмет, повозившись со старой перепутанной проводкой, устанавливает компьютер и подключает его к интернету. Француженкам даже удалось получить здесь свою электронную почту, и это несколько улучшило их настроение.
Договариваемся, что во время осенних каникул кто-нибудь из школы приедет в Гудермес, чтобы обучиться азам компьютерной грамотности. Директор сам обещает приехать, но, по-моему, было бы лучше, чтобы это был какой-нибудь толковый старшеклассник или недавний выпускник этой школы. Он скорее, чем немолодой директор, освоит компьютер, войдет во вкус работы на нем и сможет заразить этим школьников.
Не совсем приятное впечатление оставил и небольшой участок дороги за школой, который я раньше не видела. Мы включили его в проект по просьбе директора. Не знаю, что там было раньше, но сейчас, возможно, из-за прошедшего накануне дождя глина под рыхлым гравием «ходила» у нас под ногами. Правда, Оюб считает, что несколько раз промокнув и высохнув, поверхность дороги постепенно утрамбуется, и все будет в порядке. Хочется ему верить.
Едем в наше с Милой любимое село Гансолчу, с которого начался этот проект. Ливень и здесь подпортил нам настроение. Футбольное поле рядом с новой школой залито водой. «Это – наша работа?» – недоуменно спрашивает Амели. Нет, наша работа – спортплощадка за футбольным полем: брусья, бревно, система турников разной высоты и детская горка. Меня удивил один, необычайно высокий турник. Оказалось, что на нем не подтягиваются, а на него взбираются по вертикальным стойкам, как по канату, но это – гораздо труднее, потому что металлические стойки – гладкие. Завидев эти снаряды, мужчины потянулись к ним. Здравомыслящий Оюб покачался на брусьях и спрыгнул. Хасан, подтянувшись на турнике, перевернулся, затем, зацепившись за перекладину носками ботинок, отпустил руки, распрямился во весь рост вниз головой и начал раскачиваться. Вдруг гладкие носки ботинок соскользнули с перекладины, и Хасан полетел к земле! Меня мгновенно охватил ужас: сейчас сломает шею! Но Хасан встал, смущенно отряхнулся: цел, ничего не болит. Наверное, просто не захотел признаться.
Заходим в спортзал. Привезенный накануне Оюбом спортинвентарь еще не распакован. Наше сопровождение – два молодых милиционера – тоже входят. Действительно, есть что посмотреть: такой зал, наверное, один на весь район. Я попробовала шевельнуть лежавшую на полу штангу – бесполезно. Подошел милиционер и поднял ее с такой легкостью, будто она из папье-маше.
На крыльце школы по обе стороны от дверей большие портреты отца и сына Кадыровых. В коридоре – огромный портрет Путина и стенгазета с фотографией: директор школы Зелимхан Джабаев с Рамзаном Кадыровым. Весь этот обычный для нынешней Чечни официоз как-то плохо вяжется с образом умного и ироничного Зелимхана. Значит, эта картонная крепость ему действительно нужна.
Кстати, сам Зелимхан в отъезде. Нас принимают его жена и сын-студент. Оба –преподаватели этой школы. Здесь тоже никто не ждал нашего приезда, но подаренные нами компьютеры уже установлены, есть специальный компьютерный класс. Там же стоит синтезатор. (Ахмет и Хасан тут же пробуют подбирать на нем какие-то мелодии). Но другие музыкальные инструменты хранятся в кабинете директора и пока не распакованы: в школе пока нет преподавателя музыки, но нас уверяют, что будет. Хорошо, что с нами не только мастер Ахмет, но и артист Хасан. Он требует себе аккордеон и устраивает небольшой концерт, послушать который сбегаются дети со всей школы. Рассказывая об этом вечером дома у Хасана, я сказала, что он пел по-чеченски, поэтому я не знаю, о чем. «Наверное, что-нибудь романтическое», – трезво заметила его 12-летняя дочь.
Последний пункт нашей поездки в Ножай-Юрте – село Бешиль-Ирзой. Здесь в рамках программы проводился ремонт фасада, строительство нового крыльца и перестил полов. Все эти работы были закончены еще к началу учебного года. Подаренные нами компьютеры позволили устроить компьютерный класс. Завуч Умар, с которым мы ведем все дела по проекту, преподает информатику старшеклассникам и, кроме того, по субботам обучает компьютерной грамотности всех желающих. По его словам, дети очень любят эти занятия и ждут их. Есть только проблема с подключением копира. Наш Ахмет помогает Умару разобраться в ней.
Теперь уже все видят, как изменился Умар. В марте при первой встрече он был напряженным и сумрачным. Теперь он все время улыбается, свободно и охотно общается: простой, открытый, обаятельный человек. Его горькие слова «Спасибо, хоть вы и русские», сказанные нам при прощании, желание вывести Умара из того состояния, в котором мы его застали, сыграли свою роль в том, что мы включили в проект его школу. Одна из наших коллег тогда критически отозвалась о том, что мы руководствуемся подобными нерациональными мотивами. Видя сейчас Умара, я радуюсь, что нас не смутили эти трезвые замечания, и мы уступили голосу чувства.
Умар спросил, когда мы привезем книги. Оказывается, он ждет их и уже приготовил для них полки. До первой войны у него дома была небольшая библиотека. Из-за жестоких бомбежек он вместе с другими односельчанами был вынужден покинуть село. Когда вернулся, библиотеки не было: то ли среди приходивших в село военных оказались книгочеи, то ли они пустили ее на растопку. Говоря о своих любимых книгах, Умар несколько раз упоминает Дюма. А любовные романы ненавидит. По-моему, это очень характерно для чеченцев: их привлекает героизм, благородство, а открытое проявление и «расписывание» чувств вызывает отвращение. Интересно, что во время нашей прошлой встречи с Умаром, когда я еще не знала о его увлечении романами Дюма, я подумала, что он похож на Д’Артаньяна – правда, учитывая возраст, не юношу из «Трех мушкетеров», а «двадцать лет спустя».
Умар ведет нас домой обедать. Магазинов в этом маленьком горном селе, конечно, нет, хозяйство – натуральное. Жена и дочь Умара накрывают стол на скорую руку: свежеиспеченный хлеб, мед из собственного улья, домашняя сметана. Как это было вкусно! Даже взыскательные гурманки из Франции были в восторге.
В дорогу Умар дает нам сумку с яблоками из своего сада. Даже и не думаю отказываться. Знаю я эти яблоки: это самые лучшие яблоки, которые я когда-либо пробовала. Когда-то знакомый чеченец говорил мне, что таких яблок, как у них в горах, нигде нет. Я решила, что это обычное чеченское хвастовство. Но однажды попробовала их и поняла, что это – простая констатация факта.
Вечером в Гудермесе, в доме Хасана, за ужином смотрим любительский видеофильм о свадьбе сына известного чеченского предпринимателя Малика Сайдуллаева. (В Чечне такие фильмы, посвященные разного рода местным событиям, очень распространены, продаются на рынках и служат своеобразным средством внутричеченской коммуникации). Свадьба Садулаевых празднуется с невероятной пышностью и служит демонстрацией их жизненного успеха. Блестки традиции вкраплены в новорусский кич. Показывают, как забирают невесту из дома, в специально заказанном для нее самолете, доставляют в Москву в сопровождении подруг и родственников. Потом долго показывают, как несется по московским улицам свадебный кортеж, в составе которого – несколько уродливо длинных белых машин. Жениха, как положено, нигде не видно: этот праздник не для него, ему и так черезчур повезло. Лишь раз он мелькнул на экране, когда его пытались заснять через окно летящей машины, а он закрывался от камеры полой пиджака. (Наверное, крики «горько!» на наших свадьбах и поцелуи молодоженов кажутся чеченцам верхом неприличия). А вот в зал, где идет свадьба, вносят большие дымящиеся котлы с каким-то кушаньем и объявляют: «Баран по-царски». (Слышно не очень хорошо, на самом деле, это, конечно, «баранина по-царски», но первое больше соответствует стилю торжества). В конце, как положено, – танцы.
Я очень люблю смотреть, как танцуют лезгинку. Поначалу это зрелище может показаться однообразным: одна и та же музыка, не слишком большой набор движений. Но именно благодаря этому заметнее различия между танцорами, ярче проявляются способности каждого и его характер. Странно, что на этой роскошной свадьбе не оказалось хороших танцоров, каких можно встретить на любом выпускном вечере в школе или сельской свадьбе. Но все же здорово, что все танцуют, не чинясь, не стесняясь малого умения или расплывшихся фигур. Кстати, лучше многих танцевал сам Малик, двигавшийся с достоинством и не без изящества.
Рано утром 19 октября Хасан отвез нас с Милой в Дагестан, сдав с рук на руки водителю кизлярского пункта «Мемориала» Мусе, которого дал нам в помощь руководитель этого пункта Саид.
Муса везет нас в Кизляр к бывшим беженцам из чеченской станицы Бороздиновская, название которой два с лишним года назад прозвучало на весь мир. Тогда бойцы чеченского батальона «Восток» учинили расправу над жителями станицы. Мужчин согнали на школьный двор, положили на землю и весь день, избивая и унижая, продержали так под дождем. Некоторых уводили в школу и избивали там особенно жестоко. Четыре дома в селе было сожжено. Когда мучители ушли, жители села не досчитались 11-ти односельчан, а на пожарище нашли обгоревшие человеческие кости.
Это преступление не было ни первым, ни самым страшным из совершенных за последние годы в Чечне. Но бороздиновцы, большинство из которых – аварцы, – сделали то, чего не сделали и не могли сделать жители других сел. Они ушли всем селом в родной Дагестан, до которого – рукой подать, и стали там лагерем в поле под Кизляром, протестуя против насилия, требуя найти 11 исчезнувших односельчан и наказать преступников. Представители властей обеих республик ездили к ним, уговаривали вернуться, обещали компенсации, угрожали. Один чиновник сказал тогда по поводу протеста бороздиновцев замечательную фразу: «Это – Чечня. Здесь убивают» (в том смысле, что, мол, нечего выпендриваться: не вы первые, не вы – последние). Но они не вернулись. Правда, расследования и наказания виновных тоже не дождались. Постепенно о них стали забывать. Но они продолжали упрямо прозябать на своем поле. Две зимы они провели в палатках. Многие болели. Дети не ходили в школу. Их домашнее имущество постепенно истлело от сырости. Помощь гуманитарных организаций поступала редко. (Наша организация первой оказала им поддержку: в феврале 2006 г. мы отвезли им матрасы, постельные принадлежности и продукты). Регулярную помощь им оказывал только Датский совет по беженцам (продуктовый набор раз в квартал). Не все беженцы смогли это выдержать. Некоторые ушли жить к родственникам или на съемные квартиры.
Руководство Дагестана, опасаясь негативной реакции чеченских властей, долгое время не решались придти на помощь бороздиновцам. Но в конце августа этого года вдруг что-то произошло. В лагерь прибыли два высокопоставленных чиновника из Махачкалы и пообещали беженцам участки под застройку в четырех селах под Кизляром, помощь в виде 10 тысяч кирпичей и 50 тысяч рублей на каждую семью. Сначала они не верили, сомневались, спорили между собой. Потом все же решили принять предложение. В сентябре в течение 3-4 дней все 37 семей, остававшихся к этому времени в лагере, перебрались на свои участки.
Теперь мы с Милой едем к ним, чтобы посмотреть, как они устроились, и предложить небольшую помощь на обустройство – по 10 тысяч рублей на семью. По дороге к нам присоединяется бывший лидер лагеря Магомед, который согласился сопровождать нас в этой поездке. Первая остановка в с. Аверьяновка. Поселение бороздиновцев в поле – в трех километрах от села. За прошедший с момента переселения месяц все уже построили для жилья времянки, которые почему-то называют тут балаганами. Это небольшие постройки в одну-две комнаты из орголита, утепленного снаружи камышом или соломой, обитые рубероидом, обтянутые пленкой или обложенные шифером. Балаганы эти, обычно без окон или с одним маленьким неоткрывающимся окном. Вентиляция – только через открытую дверь. Свет – только электрический, он горит постоянно. Одна семья живет в большой палатке, привезенной из лагеря.
Воды и газа нет, хотя в самом селе они есть. Жители села не разрешили бороздиновцам брать у них воду, и теперь они носят ее за 1200 м. Магомед сказал, что местные власти обещали провести им газ и воду, но когда это будет неизвестно. Времянки отапливаются буржуйками. С дровами – проблема. Лесов здесь нет, заготавливать дрова негде. Кое-кто привез дрова, которые успел запасти в лагере, но на зиму их не хватит.
Вечером мы говорили об этом с Саидом в кизлярской гостинице. Он считает, что в ближайшее время местные власти не будут заниматься подводкой газа и воды к поселениям беженцев. Через 2 месяца состоятся выборы глав сельских администраций, а помогать пришлым людям, с точки зрения предвыборной стратегии, невыгодно. Главе района перевыборы не грозят. Сейчас на этой должности – новый авторитетный человек. Благодаря его твердой позиции, расселение беженцев на землях, находившихся в хозяйственном обороте местных жителей, прошло без конфликтов. Однако, он, вероятно, считает, что и так сделал для беженцев достаточно. По мнению Саида, побудить районные власти провести беженцам воду и газ можно, если предложить им сделать это на паритетных началах.
Почти у каждой времянки свалены в кучу или аккуратно сложены кирпичи. Некоторые обложили ими для тепла свои времянки. Многие получили пока только часть обещанного количества кирпичей. На мой непрофессиональный взгляд, кирпич этот очень плохой: бруски слишком большие, неровные и, кажется, плохо обожженные. Такого дрянного кирпича я в Чечне не видела. Но беженцы говорят: ничего, сойдет.
По 50 тысяч рублей получили все. Некоторые уже потратили эти деньги полностью или частично: на материал для времянок (они обошлись в 15-20 тысяч), на оплату долгов и питание. Некоторые закупили материалы для фундамента (цемент, песок, гравий), несколько человек уже заложили фундамент, но на продолжение строительства не имеют средств. Большинство пока не могут сделать и этого. Как сказал один мужчина, у него голова болит от мыслей о том, как строить дом. Никак не может решить, закупить на полученные деньги стройматериалы или оставить их на питание.
Мужчины-аварцы, как и чеченцы, работают на стройках (почему-то чаще всего упоминался Нижний Новгород), но большинство (мужчины, женщины, подростки) весной выезжает в Краснодарский край на корейские луковые плантации. Нанимают их посредники-дагестанцы и часто обманывают. В этом году члены одной семьи вчетвером проработали все лето на луке и вместо обещанных 40 тысяч рублей заработали 20.
Мы с Милой думали, что для строительства новых домов можно было бы использовать средства, вырученные от продажи домов в Бороздиновке, или хотя бы разобрать их на стройматериалы. Но беженцы не рассчитывают на это. У многих дома уже кем-то разорены: снят шифер, двери, оконные блоки. У некоторых стоят одни стены. Беженцы считают, что продать такие дома невозможно, тем более, что ничто не мешает желающим занять их бесплатно. 14 домов прошлым летом вообще сгорели. Вывезти материалы от своих домов тоже не удается: стоящие в селе посты – их три – не пропускают. Некоторые беженцы говорили, ссылаясь на слова какого-то дагестанского чиновника, что должны получить от чеченских властей компенсацию за свои дома, но надежды эти абсолютно беспочвенны.
Документов на участки ни у кого нет, но, кажется, это никого не беспокоит, говорят: получат, когда пропишутся. Сейчас некоторые еще не выписались из Чечни, но большинство прописано в Дагестане – в горном Цунтинском районе, откуда почти все они родом. Некоторые перебрались в Бороздиновку незадолго до войны и не успели там прописаться. (К таким формальностям в этих краях относятся с удивительным безразличием). А переселялись цунтинцы в Бороздиновку потому, что там легче, чем в горах, жить, много земли для выпаса. Правда, сейчас у беженцев почти не осталось скота. Тем, кто перегнал свой скот из Чечни, не удалось его сохранить: отпущенные пастись коровы по привычке уходили в Бороздиновку, а искать их там хозяева не решались.
Выделенные бороздиновцам участки, конечно, слишком малы для сельских жителей – по 6 соток, только под застройку, сада-огорода тут не заведешь.
Дети не ходят в школу (кроме нескольких, живущих в других местах у родственников и при благотворительной больнице «Лиги защиты матери» в Махачкале). Проблемы с устройством в местные школы нет, просто дети, не учившиеся два года, не хотят сидеть за партой с маленькими. Спрашиваю родителей: что же делать? Пожимают плечами. Для них это явно не главный вопрос. Многие родители сами – неграмотные. Написать заявление на материальную помощь и прописью сумму в расходном ордере самостоятельно смогли лишь единицы, за остальных пришлось писать Магомеду и молоденькой учительнице Ровзанат. Большинство в состоянии лишь поставить свою подпись, причем некоторые в качестве подписи пишут не фамилию, а имя. По-русски беженцы говорят и понимают плохо (некоторые совсем не говорят), так что нам постоянно приходилось привлекать Магомеда и Ровзанат в качестве переводчиков. Если бы не они, не знаю, как бы мы справились с этим делом. Одна женщина попросила (через Ровзанат) помочь ее больной дочери. Смотрю выписку. Девочка страдает эпилепсией, ей рекомендованы препараты, но врач не объяснил, что надо купить лекарства, а неграмотной матери даже в голову не приходит, что нужно прочитать выписку. Поэтому вместо рекомендованных лекарств соседка, умеющая делать уколы, время от времени колет девочке анальгин!
Бороздиновцы здесь всего лишь месяц, за медпомощью большинство еще не обращалось. Тем, у кого были проблемы – пришлось платить. Вообще же больных здесь, несмотря на два проведенных в палатках года, меньше, чем я ожидала. Видимо, народ это очень крепкий. В Аверьяновке мы встретили женщину 107 лет, причем она еще ходит. Когда я пришла ее сфотографировать, она сидела на скамейке у своей времянки и привстала, чтобы со мной поздороваться.
В Аверьяновке живет 14 семей из Бороздиновки, в 1-м отделении совхоза «Кизлярский» – 9, в п. Южный – 8 и еще 6 в п. Красный Восток.
Картина везде практически одна и та же, только в последних трех селах беженцев поселили прямо на окраине сел, а не на отшибе, как в Аверьяновке. Так что газопровод и водопровод проходит здесь гораздо ближе, и проведение его в дома беженцев не потребует больших затрат. Несмотря на тесное соседство, отношения с местными у беженцев в этих поселках тоже лучше, чем в Аверьяновке: во всяком случае, никто не мешает им пользоваться водой.
Бороздиновцы и внешностью, и какими-то особенностями поведения отличаются от других жителей Чечни. Краткость наблюдений мешает мне сформулировать эти различия, но в одном они отличаются от чеченцев очень резко – проявлением религиозности. Знакомые мне верующие чеченцы регулярно совершают намаз, стараясь не пропускать молитву даже во время поездок, но при этом никогда не делают это публично. Пока мы были у бороздиновцев, мужчины мыли ноги перед молитвой и становились на намаз в той же комнате, где находились мы, нимало не стесняясь нашим присутствием. Некоторые молятся прямо на улице, для чего у времянки стоит специальная широкая и низкая скамейка.
Во время бесед с бороздиновцами, мы, в частности, спрашивали, по какой причине они решили не возвращаться в Чечню. Люди говорили о «зачистках», избиениях, большинство мужчин были на том школьном дворе, у некоторых пропали без вести родственники. Несколько человек давали показания о событиях 4 июня и опасаются мести со стороны преступников. Говорили о том, что не хотят жить в страхе и что теперь они чувствуют себя свободными. Не знаю, надолго ли им удастся сохранить это чувство: в Дагестане так же исчезают люди, так же страшно бьют в милиции. И все-таки им есть чем гордиться: они не смирились с насилием и заставили власть уважать свой выбор.