В фильме “Утомленные солнцем”, который показал канал “Культура” в праздничные дни, разговаривают две старорежимные старушки: “Леля, ты не знаешь, какой сегодня праздник?” – спрашивает одна. “Нет, я их праздники как-то не понимаю, – отвечает другая. – Но знаю, что это праздник чего-то большого, советского”. В тот день, о котором идет речь в фильме, страна отмечала День сталинского воздухоплавания и дирижаблестроения, уж не знаю, существовавший на самом деле или придуманный талантливыми авторами фильма – вполне в стилистике описываемого ими времени.

Праздник народного единства — это уже не “что-то большое, советское”, но, несомненно, “что-то большое, российское”. В программе “Время” так и сказали: это первый не советский праздник. Самый молодой свой. А, стало быть, и традиций его отмечания пока что нет, и большинству простых граждан не вполне понятно, что празднуем.

Между прочим, еще буквально за пару дней до праздника казалось, что народ до вожделенного единства вообще не доживет. По стране прокатилась волна алкогольных отравлений, и новости всех каналов открывались драматической сводкой человеческих потерь, которую ведущий программы “Судите сами” Максим Шевченко сравнил со сводкой с фронтовых полей.

Должно ли государство жестко контролировать рынок водки? — звучал главный вопрос программы, так и оставшийся без ответа. Поскольку стали обсуждать проблему пития вообще. Крикливые депутатши и примкнувший к ним славянско-православный кинематографист Бурляев утверждали, что народ споили иностранцы и продолжают спаивать разнообразные, но анонимные враги, требовали запретить водку как класс и объявить ее ядом. Производитель легальной водки (на которого оппоненты смотрели волком как на заведомого душегуба), врач-нарколог, предприниматель Ремчуков, писатель Веллер и всеядный композитор Журбин настаивали, что водка в умеренных количествах — благо, а народ-то травится всякой спиртосодержащей дрянью и если водку гнать не из опилок, то чтоб нам было с пяти бутылок.

Максим Шевченко, как только речь заходит о слабостях народа, как-то на глазах стервенеет и, впиваясь оком в противника, выдает сентенции: “Что, наш народ — дурак, раз пьет какие-то денатураты? Не надо наш народ так опускать!” В ответ на реплику одного из гостей, что смертей от некачественного алкоголя сегодня больше не стало, просто раньше деклассированные элементы, потребляющие внутрь средства для чистки унитазов, не были предметом дискуссий, Шевченко, в очередной раз демонически сверкнув очами, пригвоздил говорящего пафосной фразой: “Вообще-то наш народ является предметом дискуссий на “Первом канале”. Прием действует безотказно. Участники, высказавшие крамолу, тушуются и принимаются оправдываться. Тема размывается и забалтывается. В сухом остатке — обывательская уверенность, что это спланированная таки кампания, нацеленная на уничтожение нации. Шевченко, без сомнения, достойный ученик и последователь старшего товарища Михаила Леонтьева — за родную власть и родной народ противника в клочья порвет.

А народ милостью божьей все же дожил до праздника своего единства и, надо думать, немедленно выпил. Это пока единственная российская традиция, универсальная для всех без исключения “красных дней календаря” (да простит мне такую ересь суровый народный заступник Максим Шевченко).

“Старшего брата”, Михаила Леонтьева бросили на просвещение темных масс, родства не помнящих, рано поутру 4 ноября, чтобы, значит, с утра просветились — и весь день свободны. Фильм “Смутное время”, в котором Леонтьев выступил в новом для себя качестве документалиста-историка, по-леонтьевски страстен и публицистически заострен. “История смуты — история предательства страны ее политической элитой”, — уверяет автор, монтируя фрагменты художественных исторических фильмов с кадрами расстрела Белого дома, переплетая рассказ о семибоярщине с рассказом о семибанкирщине. Князь Шуйский, по Леонтьеву, это пришедший к власти Ходорковский, а боярские холопы — обедневшие опричники. “Оборотни в кольчугах” того времени суть службы безопасности группы “Мост” и компании “ЮКОС”, тоже сформированные из обнищавших представителей силовых структур. Идея самозванства в XVII веке и идея демократии в XX веке — по мысли Леонтьева, явления одного порядка. Ну и, наконец, праздник народного единства — это не праздник победы над поляками, это “чудо преодоления русской смуты волею русского народа, чудо, которое еще не раз пригодится в нашей истории”.

Народ в очередной раз безмолвствует и смотрит телевизор. И, значит, такая петрушка получается: с утра в субботу по телевизору сам Леонтьев утверждает, что это никакая не победа над поляками, а вечером в воскресенье сам Толстой заявляет, что “народное единство спасло страну от окончательного распада и поглощения Польшей”. И встык с этим показывает сюжет о несостоявшихся поработителях, которые никак не могут забыть России своего поражения четырехсотлетней давности. Они, эти надутые от чувства собственного величия поляки, даже запретили у себя на родине показ знаменитого сериала “Четыре танкиста и собака” — там-де русские симпатичные. А собаку Шарика, сыгравшего ту самую танкистскую собаку, всерьез хотят низвергнуть с пьедестала, так как настоящего польского пса не могут звать Шариком. Это оскорбляет национальное достоинство поляков.

Достойный сюжет. Впрочем, остальные сюжеты тоже очень достойны. Вот только тоже совсем не вносят ясности в главный вопрос дня — что празднуем? Так же, как чуть раньше по всей стране “прокатилась волна алкогольных отравлений”, так 4 ноября по всей стране “прокатилась волна различных праздничных мероприятий”: от крестного хода с хоругвями и потомком князя Пожарского, возлагающего куда-то там знамя народного ополчения, до “добрых дел”, там и сям осуществленных активистами молодежных движений.

Центральный сюжет дня на “Первом канале”: активисты подметают опавшие листья на территории роддома. Объясняют: решили начать именно отсюда, так как здесь рождается новая жизнь. Дело столь же доброе, сколь и бессмысленное. Растревоженные активистами листья тут же опускаются обратно на землю. И пусть бы себе лежали — до первого снега. Тем паче что ни рожениц, ни свежеиспеченных граждан России гулять не пускают, а укрытая разноцветным лиственным покровом унылая больничная территория все-таки радует глаз. Утомившись махать метлами, активисты молодежных движений вручают приходящим в роддом молодым папашам розочки: бордовую надлежит вручить маме мальчика, белую — маме девочки (или наоборот, не помню). Добро!

То, что это праздник “чего-то большого, российского”, новости иллюстрируют кадрами президента Путина, возлагающего цветы к памятнику Минину и Пожарскому вместе с суворовцами и сознательной молодежью страны, которой, однако, плохо преподают российскую историю (“Странно”, — сквозь зубы цедит Путин, и, надо полагать, в ближайшее время придется министру образования Фурсенко держать за это ответ). Следом в обязательном порядке идет отчет о пребывании первого вице-премьера Медведева в Нижнем Новгороде, возлагающего цветы к могиле Кузьмы Минина и осеняющего себя крестом.

О том, что в стране проходили националистические митинги и марши, рассказало только НТВ. И показало эти акции достаточно подробно — с их ксенофобскими лозунгами, кольцом ОМОНа вокруг митингующих и марширующих. Другие каналы эту новоявленную традицию молодого российского праздника практически не заметили, а значит, чуда преодоления ее “волею русского народа” в ближайшее время ждать не приходится. Чего по телевизору не кажут, того и нет. Как бы.

Оригинал статьи
http://www.izvestia.ru/petrovskaya/article3098282