Анне Ахматовой
Черты лица искажены
Какой-то старческой улыбкой.
Ужели и гитане гибкой
Все муки ада суждены?
О.Мандельштам
1915

Поэты всегда знают правду о судьбе, будь то судьба страны, собственная или судьба близкого человека.

Мандельштам будто и сам не был уверен в своем предсказании относительно «царскосельской веселой грешницы», как говорила о себе, той, Ахматова.

Поэтому – только четверостишие, точное и кратко, как гениальный набросок, чтобы не развивать эту опасную тему. Мощное слово «искажены» управляет всем стихотворением. Не сам человек управляет своей судьбой, жизнью, даже «чертами лица», а то, что «кроме нас», как говорила Ахматова.

Последние две строки – попытка любящего сердца отвести страшное прозрение – хотя бы растерянным вопросом, хотя бы попыткой набросить «ложноклассическую шаль» слов на страшное видение: «ужели», «гитана» – это их любимый карнавал, «литературная шутка».

Но последняя строчка не оставляет сомнений – все просто, ясно и страшно. Поэт не волен в своих ассоциациях, потому что это и не ассоциации, а вдруг открывшаяся правда, которую не скроешь и не избежишь, даже если не скажешь.

За этим стихотворением Мандельштама видятся боттичеллиевские профили из иллюстраций к дантовской «Божественной комедии». Ахматова хорошо понимала, что за поэзию платят жизнью. Но одно дело – понимать, предчувствовать, а другое – проживать жизнь день за днем, быть бездомной, гонимой, терять близких, знать, что «муж в могиле, сын в тюрьме» – и это все за «песенный дар», и не отказаться от него.

Это только при первом приближении музы она выглядит, как «милая гостья с дудочкой в руке». А потом
… Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?» Отвечает: «Я».

Этим ответом кончается стихотворение.

Понятно, что эта муза будет диктовать теперь.