Эта командировка была, можно сказать, технической: моя задача состояла в том, чтобы, подписать договора с исполнителями ремонтных работ по нашему проекту помощи школам в горных селах Чечни, позаботиться о закупке стройматериалов и посмотреть начало работ.
Впервые за пять лет почти ежемесячных командировок на Кавказ я летела прямо в Грозный, а не в аэропорт Магас в Ингушетии или во Владикавказ. Я надеялась, что смогу на подлете к Грозному увидеть, какая часть города уже восстановлена. Но так ничего и не поняла: с самолета не разглядишь, отремонтированы дома или нет. Зато сам аэропорт – с иголочки. Все здания вдоль недлинной дороги из аэропорта к центру Грозного тоже новые.
Летать в Грозный удобнее, чем в Ингушетию: три (полупустых) рейса в день, билеты почти на четверть дешевле, и от аэропорта до центра Грозного – 15 минут езды.
По дороге расспрашиваю водителя о новостях. Новости, например, такие. В прошлом месяце в Курчалоевском районе несколько боевиков, приходивших в село за продуктами, попали в засаду. Двое или трое были убиты. Кадыровцы, устроившие засаду, как-то сообразили, что эти боевики отоварились в селе у одной женщины, давно державшей небольшой магазинчик. Женщину забрали и убили. Тело преспокойно выдали брату и заставили подписать какую-то бумагу, что сестра умерла от сердечного приступа. В селе говорят, что когда боевики пришли к ней за продуктами, она, боясь неприятностей, отказала им. Но те все равно взяли, что хотели, и оставили деньги.
После встречи с подрядчиком разговор с коллегами за чаем о культе Кадырова, который занимает меня в последнее время. По моим и не только моим впечатлениям, у Рамзана, помимо официального культа, насаждаемого сверху и поддерживаемого чиновниками из страха и выгоды, как будто бы есть и некоторая реальная популярность – по крайней мере, среди молодежи. Я спросила, так ли это. Мои собеседники не сразу, но признали наличие искреннего увлечения Кадыровым среди части молодежи. В то же время наблюдается и явление противоположного характера: молодежь продолжает уходить в лес. Этим летом несколько десятков молодых людей пополнили ряды боевиков. Это явление было настолько заметным, что вызвало беспокойство и раздражение местных властей. Кадыров выступил с угрозами, что больше не будет «играть в амнистию» (!). В горах усилено военное присутствие.
Я спросила, почему молодежь уходит в лес – несмотря на то, что жизнь в Чечне понемногу становится легче, и несмотря на неизбежные страшные последствия для себя и своих семей. А. считает, что за последние годы выросла молодежь, которая относится к исламу более серьезно, чем их родители, мусульмане советского времени. По его мнению, на этой почве, несмотря на традиционное уважение к старшим, в некоторых семьях существует даже конфликт поколений. В лес уходит именно такая молодежь, которая из-за своего отношения к религии находится на подозрении (составляются списки) и в опасности.
У Б. другая версия. Молодежи в горах абсолютно нечем заняться: после школы ни продолжить учебу, ни устроиться на работу невозможно. При этом молодые видят, что бывшие боевики-кадыровцы разъезжают на дорогих машинах, обвешаны оружием, ни с кем не считаются, кого угодно могут убить, избить, унизить. Молодых толкает в лес негодование и безысходность, а кое-кто, возможно, надеется, пройдя через лес, попасть на службу к Кадырову.
Определенное значение имеет и то, что, нынешний лидер боевиков Доку Умаров, по слухам, в этом году получил из-за границы деньги. В предыдущие два года молодые тоже уходили в лес, но их не принимали, потому что одевать, кормить и снаряжать их было не на что.
Еще я спросила, что, по их мнению, представляют собой последние события в Ингушетии: действия подполья или провокация силовиков. А. сказал, что в Ингушетии все говорят о провокациях ФСБ и об участии в них силовиков из Северной Осетии. Но приписывать силовикам все происшествия, которые там происходят, он считает неправильным. В Ингушетии живет много боевиков, принимавших участие в первой чеченской войне. Тогда на стороне Дудаева воевало много ингушей, был даже целый ингушский полк. Во вторую войну большинство из них уже оставались дома. Но, когда в Ингушетии после известного нападения боевиков на Назрань и Карабулак начались репрессии, многих их них начали «выдергивать»: арестовывать без соблюдения законной процедуры, вывозить во Владикавказ, заставлять под пытками признаваться в несовершенных преступлениях. Пыточный конвейер вызвал ответную реакцию насилия и, получив новую пищу, заработал еще быстрее.
Ночевать поехала в Гудермес, к коллеге по медпрограмме Хасану, который всегда гостеприимно предоставляет мне кров. Похоже, на этот раз мой приезд был не совсем кстати. В доме суетилась молодежь: парни переставляли мебель, девушки делали уборку (терли щетками и без того сверкающий пол). Оказалось, Хасан только что привез из горного села невесту для своего племянника. Девушка будет жить у Хасана всю предсвадебную неделю. Молодые люди давно решили пожениться, но свадьба устраивается в авральном порядке: кто-то захотел «перехватить» у племянника невесту. Чтобы этого не произошло, Хасан поехал в горы, отдал калым и забрал невесту. Я спросила по размер калыма. Хасан сказал, что минимальный калым – 10 тысяч рублей. Он отдал 30 тысяч, чтобы подчеркнуть уважение к родителям невесты. (Мне рассказывали, что у чеченцев, в отличие от ингушей, не принято требовать большой калым).
Скоро и сама невеста вышла из отведенной ей комнаты: нежная, тонкая красота, мягкая улыбка. Надев на нарядное платье передник, невеста, вместе с другими девушками помогала жене Хасана на кухне, накрывала на стол, а затем (после нескольких приглашений) села за стол вместе со всеми. Но – только до прихода хозяина. Когда появился Хасан, она встала, отошла в сторону и, как ее не уговаривали, за стол не вернулась. Я провела у Хасана два вечера, все это время девушка приятно улыбалась, но не произнесла ни слова. Мне объяснили, что таков обычай: родственники мужа должны убедить ее заговорить с помощью небольших подарков.
Следующий день мы с координатором школьного проекта Аюбом провели в Ножай-Юртовском районе. Там тоже заметны кое-какие изменения. Еще в мае, когда я была там в последний раз, асфальт кончался сразу же за блокпостом на въезде в район. Сейчас заасфальтировано не меньше половины дороги до Гансолчу, и дорожные работы продолжаются. В самом Гансолчу уже стоит новое здание школы, идут отделочные работы. В селе оживленно: в школе и вокруг нее – много людей. Помимо приезжих рабочих, на строительстве занято 30 местных жителей. (Думаю, большинство из них много лет не имело никакой работы). Рядом ремонтируется здание ФАПа. На площадке у реки, где раньше был магазин, построена большая (даже слишком большая для такого села) мечеть. Минарет еще не закончен, но мечеть уже действует: мы видели, как мужчины собирались туда на пятничную молитву.
Рядом с мечетью выстроено небольшое здание для сельской администрации. Пока село подведомственно Аллеройской сельской администрации, так что за каждой справкой жителям Гансолчу надо добираться за 9 км в с. Аллерой. Директор Гансолчуйской школы Зелимхан, говоря с Рамзаном Кадыровым о строительстве новой школы, упомянул и о желании жителей села иметь свою администрации. Кадыров пообещал это устроить и предложил Зелимхану занять место главы администрации. Зелимхан отказался, сославшись на то, что едет на стажировку во Францию. (Конечно, это был только предлог, потому что поездка чеченских учителей во Францию, которую организует с нашим участием МИД Франции и наш постоянный партнер «Каритас Франции», рассчитана всего на 5 дней). Тогда Кадыров предложил назначить главой администрации сына Зелимхана, который собственно и был виновником нынешнего возрождения села. Это предложение Зелимхан тоже отклонил, сказал, что сын – студент и должен сначала получить образование.
Кстати, на обратном пути мы заехали в село Аллерой, чтобы согласовать в администрации договор о строительстве пешеходного мостика и дороги в с. Турти-Хутор. Застали там только управделами – красивого мужчину средних лет, державшегося неприветливо и настороженно. Я потом спросила, где глава администрации. Мне сказали, что он живет на равнине, в Аллерое бывает наездами: боится, что его убьют.
Кроме названных, в Гансолчу еще начаты работы по строительству моста (прежний был разрушен), что, конечно, будет способствовать возвращению жителей в заречную часть села. Та сторона пока пустует, но три семьи планируют в скором времени туда вернуться. По распоряжению Кадырова, жителям села оказывается помощь стройматериалами. 20 семей уже получили их. Еще сорок ждут своей очереди. Пока из 200 семей, живших здесь до войны, в село вернулось чуть более 50-ти.
В Гансолчу сейчас находится какой-то военный отряд. Зелимхан сказал, что он охраняет строящиеся объекты. Но непонятно, от кого их охраняют. Кажется, до сих пор боевики не покушались в Чечне на школы и мечети. Возможно, это один из отрядов усиления, введенного в горах в связи с активизацией подполья.
Два слова о том, почему я назвала сына Зелимхана виновником возрождения села. В одном из прошлых отчетов эпизод, послуживший толчком к началу строительных работ в Гансолчу, был описан не совсем точно. На самом деле Рамзана, который как раз в этот время разносил кого-то, решился остановить, чтобы поговорить о новой школе, не Зелимхан, а его сын, а уже затем к разговору присоединился его отец. И дело было не в 9-й горбольнице, а в роддоме имени Аймани Кадыровой (мать Рамзана), куда Зелимхан сыном пришли, чтобы забрать новорожденную внучку.
Но не все новости в селе такие радостные. Около двух месяцев назад в Гансолчу был сожжен дом женщины, сын которой незадолго перед этим ушел к боевикам. Муж этой женщины в первую войну воевал на российской стороне и погиб. Это не помешало военным выгнать ночью его вдову и детей из дома и поджечь его. Рабочие, строящие школу, затушили пожар, но все имущество и недавно полученная компенсация сгорели. Женщина с детьми куда-то уехала. А ее сын, ушедший к боевикам, видимо, получил новый мощный стимул для вооруженной борьбы.
По дороге в Турти-Хутор разыскиваем бульдозериста, которого хотим привлечь к строительству дороги в этом селе. Находим его в карьере, откуда то и дело выезжают грузовики с глиной. (Кажется, первый раз в жизни рев этих машин доставил мне удовольствие. Давно в здешних горах не раздавался этот мирный звук). Мужчины о чем-то недолго говорят по-чеченски, подписываем на капоте оюбовского автомобиля договор и едем дальше. Оюб со сдержанной гордостью за человека замечает: Хамзат (бульдозерист) уже выполнил часть работы – пробил полотно дороги и сказал: «Будут деньги или нет – неважно, я сделаю эту работу для села».
В школе с. Бешиль-Ирзу тоже начали ремонт, не ожидая поступления средств: идет разборка полов. Завуч Умар, с которым мы ведем дела по проекту, смущенно рассказал нам, что на днях к ним приехал представитель фирмы, которой районо выделило средства на ремонт этой школы, причем – именно на те работы, за которые взялись мы. Видимо, районо наконец нашло средства удовлетворить заявку на ремонт, которую из года в год безуспешно подавал директор Бешиль-Ирзуйской школы. Это немного странно, потому что заврайоно встречался с нами в мае, когда приезжал представитель французского посольства, знал о наших намерениях и полностью их одобрил. Почему он не предупредил нас, что районо выделяет средства на эту школу?
По словам Умара, подрядчик, узнав от него о том, что те же ремонтные работы в школе финансируются гуманитарной организацией, заявил, что выделенные районо средства будут перенаправлены на другой объект, и при этом почему-то поставил под сомнение нашу добросовестность. Умар, как мог, защищал нашу честь и убеждал подрядчика провести на выделенные средства другие работы, в которых нуждается школа: ремонт кровли, замена недействующего печного отопления на паровое и др. Не знаю, как насчет первого, а последнее ему удалось. При нас выгружали шифер для крыши.
Может, это случайность, но вот уже в двух случаях помощь властей приходит вслед за нами.
Следующим утром едем с координатором школьного проекта Идрисом в Ведено. Здесь перемен почти незаметно. Асфальт заканчивается вскоре после въезда в район. В самом райцентре дороги такие, как будто их только что разбомбили.
В кабинете директора Веденской школы № 2 мы встретились с молодым завучем (директор – в отпуске), сотрудником районного центра детского творчества Халидом (директор центра тоже был в отъезде), представителем фирмы-подрядчика Исмаилом и двумя рабочими, занятыми на электрификации школы. Поняв по вопросам, что эти люди относятся к нам с некоторым недоверием, я рассказала о проекте в целом, и, кажется, он понравился собеседникам. Я попросила совета относительно предстоящих закупок оборудования для школ и Веденского районного центра детского творчества. Выяснилось, что национальные инструменты: чеченские гармошки, балалайки, барабаны – приобрести в торговой сети невозможно. Они изготавливаются частными мастерами на заказ. Идрис вызвался найти такого мастера. А Исмаил обещал помочь в приобретении станков.
Когда заговорили о покупке музыкальных инструментов для школы в Гансолчу, Исмаил сказал, что жители Ножай-Юртовского района известны особенной любовью к пению и вспомнил чеченский анекдот советского времени. Секретарь райкома в два часа ночи идет по ущелью мимо спящего села. Видит: только в двух домах горит огонек. Секретарь райкома подумал: «Наверняка в одном доме хозяин сидит песни поет, а в другом – строчит на меня донос». (Не знаю, как насчет любви к пению, а доносительство – и не только в Ножай-Юрте, а по всей Чечне сейчас, по многим свидетельствам, распространено необычайно).
Посмотрев начало работ по электрификации школы, едем в соседнее Дышне-Ведено, где планируем отремонтировать единственный в районе уцелевший школьный спортзал. Там тоже работы уже начались: разбирается пол. Пожилой директор школы, которому его большой жизненный опыт, видимо, поначалу мешал поверить в серьезность наших намерений, теперь пытался привлечь наше внимание и к другим нуждам школы. А они действительно велики. Требуют ремонта подсобные помещения спортзала (раздевалки, душевые), не включенные в наш проект, школьная столовая. Котельная разрушена, отопления нет. Света – тоже. Исмаил жалуется, что директор все время уговаривает его отремонтировать за те же деньги что-нибудь еще.
Разговор с сотрудником районного центра детского творчества Халидом, а затем и посещение самого центра посеяли в моей душе некоторую тревогу. Я уже просила директора центра написать мне, где именно будет размещаться оборудование, которое мы планируем приобрести для центра (станки, компьютеры, музыкальные инструменты и аппаратуру), как оно будет использоваться и кто будет за него отвечать. Директор ничего не написал мне. Теперь я сказала Халиду, что нам с центром надо будет заключить договор, где будет зафиксировано размещение и использование каждой единицы приобретаемого нами оборудования. Прочтя в его взгляде какую-то растерянность, я попросила показать помещение центра.
Здание бывшего детсада, где он расположен, производит грустное впечатление. Дело не только в том, что здание требует серьезного ремонта – Халид сказал, что скоро ремонт начнется. Важнее то, что обстановка – и внутри, и снаружи – не оставляет впечатления, что здесь кто-то регулярно и с увлечением трудится. Кроме того, проникнуть в помещение без ключа не составляет большого труда. Видимо, чувствуя мое настроение, Халид сказал, что приобретенное по проекту оборудование можно будет хранить в 1-й школе, которая недавно отремонтирована. Может быть. Во всяком случае, нельзя закупать оборудование для этого центра, не убедившись в том, что оно попадет в надежные руки.
В тот же день я улетала в Москву. По дороге в Грозный решили на минуту взглянуть на старинный липовый парк, о восстановлении котором писалось в прессе. Действительно, небольшой парк с вековыми липами расчищен, окружен дорогой металлической оградой, дорожки покрыты керамической плиткой. В конце единственной продольной аллеи установлен мемориал в память жителей района, погибших во время депортации, в конце поперечной – бюст А.Кадырова. Оазис казенного великолепия среди бедности и разрухи.
Недалеко от парка находится русская крепость царских времен, в которой теперь расположена комендатура. (Аналогии, конечно, никого не смущают). К сожалению, даже на то, чтобы просто подойти к ней, не оставалось времени.
В грозненском аэропорту – первый случай! – меня дважды заставили включить ноутбук и цифровой фотоаппарат. Видимо, проверяли, не пытаюсь ли я провезти под видом этих предметов взрывное устройство. Если так, стоило ли заставлять меня приводить его в действие?

***
Елена Юрьевна Буртина – заместитель председателя общественной благотворительной организации помощи беженцам и переселенцам