Однажды мы были
Юрию Щекочихину, с любовью

Вышло второе издание книги «Юрий Щекочихин. С любовью». Это издание дополнено избранными статьями Щекочихина и первыми результатами расследования причин и обстоятельств его смерти.
А основную часть книги составляют документальная проза Юрия Щекочихина «Однажды я был» и воспоминания о нем «Однажды мы были».
Воспоминания по сравнению с первым изданием дополнились несколькими не вошедшими в него по техническим причинам. В частности, не было в первой книге текста Нинэль Логиновой, старшей подруги и коллеги Юрия по «Комсомолке» и «Литературке» лучших лет. Предлагаем вашему вниманию.

Редакция

НЕВОЗМОЖНО ВСПОМИНАТЬ ДЕТЕЙ КАК БЫВШИХ

Впервые я увидела Юру на летучке в «Комсомолке». Встал такой вчерашний тинейджер — волосы до плеч — и сказал журналистке со стажем: «У т-тебя нечаянно получилось, что т-ты умная, а твои собеседники — идиоты. А по существу, п-правы они, а не ты». Сказал и сел. Интонация реплики была не обидная, а деловая. Мне назвали его забавную фамилию.
Скоро он вошел ко мне с вопросом: как пишется водитель комбайна? «Какие варианты?» — спрашиваю. Взгляд — в потолок, тянет: «Комбань…ер. Нет, комбамь…ер. Ну скажи-и! Что тебе, ж-жалко?».
Он выпускал полосу «Алый парус» для подростков. И нашел новую тональность разговоров с ними: с уважением и на равных. Тинейджеры сразу услышали его и отозвались.
Однажды пришел с мешком писем, сказал, что горит, и попросил помочь. Сделали так: он достает из мешка десяток писем, еще десяток, читает вслух (школьники и подворотня говорили с ним открытым текстом, а годы шли 70-е), а я пишу на машинке самые жгучие фрагменты. Так мы за час составили подборку их голосов на треть полосы. Метод ему понравился, и он стал ходить за мной: «Слышь, у тебя есть в-время? Ну часок! Ну полчасика!».
Как-то явилась барышня из отдела писем, бросила на пол мешок с очередной кучей конвертов и сердито сказала Юре: «Ненавижу ваш отдел. Ты напишешь, а мне таскать эти отклики… Шесть тысяч в неделю! Вот иностранный отдел хороший — одно-два письма в день».
Не помню, год прошел или два. Однажды Юрка входит с серым лицом, сел за стол, голову — на руки и… заплакал. Главный, Корнешов, скинул его «Парус» из номера и зашипел: «Завтра на редколлегии ответишь, кто за тобой стоит, чей заказ выполняешь… Я дал поручение проверить твою почту… Уверен, там нет этих писем». Он и раньше уродовал «Парус», почти каждый выпуск, и Юрка ходил серый, болел, опускал руки. Но тут его достало гнусное подозрение, что он сам сочиняет суждения ребят «по чьему-то заказу». В те годы это был типичный ход мысли бездарной администрации (вопрос «кто за тобой стоит?» задавали и мне, и многим коллегам, стоило сочинить заметку иного градуса свободы). Но мы были битые, а он — еще юный — услышал эту кагэбэшную речь впервые, и его трясло от брезгливости.
…Я ушла в «Литгазету» и в конце 70-х перетащила туда Юру, которому уже перекрыли кислород в «КП». Его взяли на «молодежную тему», а он нагрузил на себя и милицию, и двор, и тюрьму. Двенадцать лет мы делили с ним кабинет, и сотни Юриных посетителей — футбольные фанаты, металлисты, рокеры, поднадзорные и отсидевшие подростки и их родители — невольно доставались и мне. Нередко посетитель увязывался за Юрой к нему домой — да так и застревал в его друзьях на годы (из-за чего не удались две попытки Юры создать семью: женам нечем было кормить и некуда было укладывать всех. На мой упрек, зачем эти ватаги, отвечал смущенно: «Идут и идут…»).
По сей день помню особенное наивное изумление в его голосе, когда обзванивал отделения милиции: «За что?!» — избили, обобрали или держат за решеткой подростка. Юрина человеческая притягательность была именно в этом: он не принимал криминальное поведение чинов как норму нашей жизни. За месяц до рокового дня звонил мне с грустным удивлением: «Сейчас назову тебе, кто попался, упадешь». Не мог привыкнуть к жульничеству человека на должности.
Это его качество — удивление перед подлостью (не возмущение, а именно изумление) — быстро вычислили рядовые милиционеры. Они-то и сменили подростков в нашем кабинете. Обычные парни, едва увидевшие изнутри так называемые внутренние органы, шли косяками, чтобы спросить у журналиста, как это понимать и «что же им теперь делать» (выбирали-то профессию для честных). От них, а позже и от маститых романтиков в воинских погонах (и такие есть) он и узнавал о явлениях, до времени засекреченных от народа. В статье «Лев прыгнул» он назвал организованную преступность (в просторечии — мафию) своим именем. Был переполох в органах: как так?! Статья о бандитизме изъята из Уголовного кодекса, это буржуазное явление у нас ликвидировано! Потом утихли, вернули и явление, и статью в УК.
Однажды кладет телефонную трубку и говорит убитым голосом: «Они пришли…». Это рядовой милиционер звонил ему из Питера: навстречу грибникам из леса вышли парни со свастиками на рукавах и оружием. Факт даже побоялись сообщить в эмвэдэшную сводку происшествий, и Юрин звонок туда вызвал истерику: «Не было такого!». И через день: «Чего раздуваете! Шпана нарядилась!». А он уже предсказывал и скинхедов, и убийства за цвет кожи, и погромы.
Его телефон слушали, ему угрожали. Однажды явился следователь: «Где пасется ваша отара овец?» (был донос из Дагестана, что Щекочихину дали взятку овцами за статью в чью-то защиту). «Идите с богом!» — отмахнулся Юра, смеясь. Но несчастный таскался еще месяц: «Поймите, я обязан… был сигнал… ну вспомните, может, предлагали, а вы не взяли?». (Этот случай Юра сам приводит в книжке. Но у него вышло, что дело сразу же и разъяснилось. Ничего подобного. Он забыл, как долго бродил этот тип по коридору, уже не решаясь войти к нам в кабинет. Иногда заглянет в дверь: «Ну Юрий Петро-о-ович…». В ответ ему — Юркин смешок и отмашка рукой: «Иди, иди с богом».)
…Да, так можно вспоминать — без оценок, только факты. За тридцать лет дружбы их наберешь тысячи. А если все же дать себе труд вспомнить не посмертные, а тогдашние мысли о друге? Кто он, что за характер? Ведь без таких размышлений дружбы не бывает.
Ну вот случай. Я брала интервью у кого-то в Верховном совете РСФСР. И стала свидетелем телефонного разговора: «Нет, дорогой, не могу помочь, будь он зав — тогда можно, а он — замзав». Положив трубку, хозяин кабинета объяснил, что друг детства просил для кого-то место на Новодевичьем кладбище.
Я пересказала эту формулу Юре, и потом она долго летала у нас в отделе: «Будь ты зав, я бы подежурила за тебя, а ты — даже не замзав». И однажды его осенило: «Слышь, они ведь ради этого кладбища и сидят на местах до кондрашки!». Как сейчас вижу его — с просветленным лицом, глядя в окно, мечтает: «Слышь, а если им еще одно Новодевичье кладбище построить, а? И талон давать заранее, чтоб уматывали пораньше, а? И на Мавзолее они мечтают постоять с простертой рукой. Так еще один Мавзолей им надо построить! И булыжную площадь! И по очереди все постоят, а? Это же дешевле будет, а?». Спрашиваю: а кто будет ходить рядами перед новым Мавзолеем? «А армия на что? Переодетая в народ?» — отвечает, счастливый, что придумал целую реформу.
Вот тогда я подумала, что он — из параллельного мира и никогда в здешний не встроится. В том его мире живут все дети, большинство подростков и те взрослые, кого он любит: Инна Руденко, Ролан Быков, семья Борщаговских, Миша Шилов, полковники Гена, Дима, Сергей из милиции (наивные, как дети, до седых волос), Сашка-шпион (пришел к нам однажды и сердито сказал, что в разведке бюрократизм — он нелегально переехал границу в горах на лошади и отпустил ее, так эта лошадь уже год числится за ним — и что он намерен линять) и еще многие-многие, меченные вот этим светом удивления перед абсурдом, пошлостью, фальшью и всякого рода воровством.
Помню, с коллегами толковали о нравственности — как ее определить. Меня осенило: давайте определим характер Щекоча — это она и будет. Все согласились. Многие из нас допускали возможность при случае (пусть мелком, неважном) схимичить, приврать. А он — нет. Не мог. Не умел. Органика такая чистая.
Помню, как его трясло от горя, когда он отдирал от сердца пару продавшихся друзей: «Мы же бродили по арбатским дворам… говорили обо всем… мы были вместе…». А я его утешала с высоты опыта, что к тридцати годам еще часть команды отвалится, приготовься, каждый выберет свою дорогу, и это нормальный распад, и чтоб не мучился так. Как он не хотел отпускать из своего мира ребят, ставших банальными циниками!
Он почти не болел, так, простуды… И не знал дороги к врачам. Но однажды стал жаловаться на боль в левом боку. Гоню его к кардиологу — не идет. Прошло полгода, и мне его жалобы надоели. Позвонила главврачу поликлиники Литфонда, прошу применить насилие к Щекочихину, отвести к терапевту и запереть дверь на ключ. Заказала редакционную машину и говорю: «Юра, срочно в поликлинику, к главврачу, у них там что-то случилось». Он умчался. Звонит мне уже из больницы, куда его срочно положили: «Это провокатор Азеф?». «Нет, — отвечаю, — это мать его».
Кем только он не обзывал меня — за то, что я старше: «Брешко-Брешковская — это не твой псевдоним был?», «Слышь, это вам с Лениным к-комнату в Смольном сдавали?». Не было ни одного 7 ноября и 1 Мая, чтобы после парада не раздался звонок: «Ты успела д-домну загасить к п-празднику?», «Это тебя пронесли на стуле по Красной площади в папахе и с шашкой в руке?».
Недавно Сева Новгородцев попросил меня рассказать по радио, какого посетителя редакции я не могу забыть. К Щекочихину пришла женщина, говорю, которая и мне досталась по совместительству. Молодая, интересная, хорошо одета. «Мой муж, — говорит, — приговорен к смертной казни за шпионаж. Он в посольстве работал, мы за границей долго жили… Юрий Петрович, скажите, когда все кончится, я имею право обратно получить костюм «Адидас» и кроссовки? Я ему все новое послала в тюрьму…». Не могу забыть не эту женщину, а лицо Юрашки — как он смотрел на меня, как молча просил помощи, без звука задавая вопрос: кто это, что это, как это…
В годы его депутатства мы встречались нечасто. Он забегал раз в месяц — рассказать очередной кошмар о чиновных ворах. Последний раз позвонил за неделю до своей гибели, был грустный: «Слышь, как они мне надоели… Хочу только журналистикой заниматься. Обещаю, выберусь из этого смрада…».
Не успел.

Нинэль ЛОГИНОВА

Книгу «Юрий Щекочихин. С любовью» можно приобрести в магазинах ТДК «Москва», Московский дом книги, «Библио-Глобус», «Молодая гвардия», сети книжных магазинов «Букбери», сети книжных магазинов «Республика», сети книжных магазинов «Новый книжный», а также в киоске «Новая газета» (Страстной бульвар, 4, kiosk.novayagazeta.ru).
Оптовая продажа книг: ЗАО «Книжный клуб 36.6» (Рязанский переулок, 3, (495) 540-45-44, club366@aha.ru, www.club366.ru)

http://2006.novayagazeta.ru/nomer/2006/55n/n55n-s36.shtml 24.07.2006