Начало лета в этом городе – самое лучшее время. Уже тепло, еще не жарко, все в каком-то бело-розовом цвету. Вот и выложенная аккуратной плиткой площадка в центре. Заботливо политые, ухоженные клумбы. Ярко-голубые скамейки с роскошными пластиковыми тентами. Помню, сфотографировалась на одной из лавочек пару лет назад, когда их только поставили, – так потом друзья все гадали: «Где это ты? Париж? Лондон?» Да нет, Грозный, ребята, Грозный…

Столичные штучки

Рядом маленькое кафе-мороженое, кофе. Устроиться под уютным тентом, медленно цеплять ложечкой посыпанный шоколадной крошкой твердый пломбир, глазеть по сторонам… Женщины на высоких каблуках как по воздуху перелетают через еще не просохшие лужи, девчонки в обтягивающих бедра джинсовых юбках с аппликациями – последний писк моды, это вам не хухры-мухры! – пересмеиваются и картинно встряхивают волосами…

Мимо идут два парня, поглядывают на девчонок исподлобья. Вот у одного в кармане затрещал мобильник. Вытаскивает новенький, явно недешевый телефон, останавливается, что-то оживленно говорит в трубку. Второй переминается с ноги на ногу, поправляет лямку короткого автомата. Наконец, утомившись ждать, направляется куда-то за угол. Оборачивается, кричит: «Я в интернет пошел! Приходи!».

В этом городе не течет вода. Не работает канализация. Нет нормальной телефонной связи. Электричество – с перебоями. Здесь целые кварталы фактически сровняли с землей, а трамваи не ходят так давно, что дети даже не знают, что это такое. Но – работают мобильники. И два интернет-кафе. А на главной улице уже несколько недель как водрузился аляповатый шатер цирка шапито. Зрители валом валят, не только дети, но и взрослые. Еще бы, через столько лет и вдруг снова – цирк. Говорят и театр скоро откроется… И еще строят аквапарк. Правда, не здесь, в Гудермесе. Но здесь тоже развлекательный комплекс будет. Скоро совсем. Рамзан Кадыров так обещал. Сделает, конечно.

Какой-никакой, а все же настоящий хозяин! Ведь обещал в начале декабря, что к новому 2006 году главная улица, проспект Победы, будет выглядеть как конфетка. Казалось, невероятно. Но такая стройка началась, круглые сутки на объектах работали – и закончили к сроку! Бульвар расчистили, плитку цветную положили, фонари поставили с круглыми лампами, как в кино, ели серебристые высадили. И дома вдоль бульвара засияли новыми фасадами. Наверное, война все-таки кончилась. Или – кончается… Сколько можно, действительно? Двенадцатый год… Даже Великая Отечественная и та была только пять.

Угощает меня мороженым знакомый, бывший боевик, честь по чести амнистированный. Рубит воздух рукой, объясняет, что к чему: «Я за Кадырова не был. Наоборот. Ты про меня знаешь. Но сейчас вижу, как все меняется в городе, по главной улице пройти не стыдно. И какой еще президент за все эти годы столько для народа делал? Да ни один не делал! При ком зарплаты, пенсии платили? При ком дороги, мосты строили? Он первый такой! Как бы ни делал, но – делает. И его уважают. Другого – нет!».

Проходивший мимо и подсевший к нам знакомый, из чеченских общественников, согласно кивает головой: «Я могу не любить Рамзана. Помню, кто он и что он делал. Все нехорошее, что было – в прошлом. Но сейчас такой момент, что люди, видя, что Кадыров что-то для всех делает, многое готовы простить… Как он на блокпосты приходит и распоряжается… Слышат, наконец, голос настоящего мужчины, чеченца. Он командует, он все решает. Его слушаются. И в центре города такое восстановление. Ну, конечно, это все не по закону происходит. И ты слышала, да? По ранжиру облагают: ты 10 тысяч плати, а ты 150… И все платят: и учителя, и врачи, и милиционеры. Про бизнесменов и не говорю. Но это ведь как – у нас безработица, и люди видят, если милиционер 15 тысяч получает, а у тебя ничего нет, так пусть он тысячу-две отдаст, зато по бульвару прогуляться можно, как раньше… А что ты говоришь, что кадыровцы людей похищают, пытают… Ну, да, все правда. Но против этих, из антитеррористических центров, атэцэшников, мы ничего не в состоянии сделать. И никто – ни правительство, ни парламент здесь ничего не могут… Есть границы. Нельзя говорить всю правду, но можно говорить правду в пределах допустимого. И по разным вопросам мы можем что-то сделать: по судам, как с Ульманом и другими убийцами из военных, и по проблемам бюджета, социальным проблемам… А с кадыровцами – это разве что Путин и Кадыров могут приказать. В смысле Кадыров приказать. Ну а Путин сказать Кадырову: «Слушай, Рамзан, сделай так, чтобы этого человека отпустили…»

Подавальщица в кафе приносит очень сладкий, слабый кофе с молоком. Прислушивается к разговору. «Чeго ждем, спрашиваете? Хорошего ждем! Только хорошего. Так долго все это тянется… Если плохого будешь ждать, с ума сойдешь, честное слово! Вот хоть начало что-то двигаться, и тому радуешься. Хочешь верить, что и дальше будет лучше…»

Мне тоже хочется верить, но – не верю. Да и большинство людей здесь не верят, что закончилось по-настоящему. Перешептываются, что Рамзан Кадыров, конечно, говорит, как скоро выловит «всех шайтанов», но только ловить-то особо некого – ведь эти самые «вахабисты» сейчас сплошь при Рамзане ходят.

Действительно, местные силовые структуры в большой степени формировались из боевиков, для которых вступление в «кадыровцы» было фактическим условием амнистии. И сейчас грань между боевикам («бандитами») и их бывшими собратьями, добровольно или по принуждению заделавшимися «кадыровцами», на поверку оказывается достаточно размытой. Новоявленные борцы с терроризмом иногда вовсе не жаждут использовать оружие против старых друзей. А временами просто переходят на другую сторону.

Недавно говорила с одним молоденьким грозненским следователем, так он буквально стонал: «СБшники, ФСБшники, кто их всех разберет… Творят, что хотят. И все под одним человеком ходят. Ты знаешь, под каким. И я знаю. Это все знают, а что сделаешь, если ему вся власть дана… Ты видала, у них у каждого пятого –«стечкин»? Думаешь, табельное оружие? Да здесь не охота за бандитами, а одна охота за «стечкиным». Если у тебя «Стечкин», значит, ты крутой».

Говорят, что Рамзан пока получает от Москвы все, что хочет, но скоро попросит слишком много, и в конце концов вся эта шайка-лейка с Рамзаном Кадыровым во главе «повернется к Путину совсем другим лицом», и тут такое начнется! А еще говорят, что внутри самой Чечни чеченцами сейчас пролито слишком много крови. Что «своих» тоже слишком много половили, что совсем молодые ребята бегут в горы…

Толкуют о том, что уже совсем скоро начнется третий виток войны, что по нынешним временам не стреляют почти, потому что жалеют боеприпасы – «Знаешь, в масхадовский период поначалу стреляли очень активно, а потом, уже в 1999-м, наступило затишье – берегли патроны. Вот и сейчас… Но пока просто радуются любой передышке, любому островку нормальности. Каждому отремонтированному дому, каждому посаженному дереву, каждому, наконец, разобранному завалу.

После хаоса

Первый раз я приехала в Чечню в 2003-м. Грозный лежал в руинах. Активные военные действия уже давно не велись, но после захода солнца стреляли непрерывно. Ночь и тишина были настолько несовместимы, что, если в течение десяти минут не звучало ни одного выстрела, становилось тревожно – что-то не так, что-то неладно…

Сейчас по ночам тихо. И от звука автоматной очереди даже вздрагиваешь непроизвольно. Дома по большей части не восстановили, но груды обломков в основном разгребли, а в самом центре города и правда оазис… Иногда подпрыгиваешь на месте, как ребенок – а здесь дыры в стене залатали, а тут светофор на перекрестке поставили… Люди ходят, машины ездят… Как же замечательно! Даже если ненадолго, ну пусть хоть самую малость, хоть вздохнуть.

Зазвавшая меня вечером в гости подруга делится новостями: «Представляешь, к нам недавно приходят в дом, говорят – нужно платить коммунальные платежи. Отвечаю: «Давайте. С удовольствием заплачу. Только скажите, за что? За воду с радостью заплачу, но вы пустите ее сначала, мы ее в кране больше шести лет не видели. За свет – с удовольствием, если электричество заново проведете. За отопление? Замечательно, оно нам совсем не помешает. Скажите, когда ждать?» Ну, ушли, конечно. Куда б они делись?»

Эта семья, мать и четыре девочки, всю войну не выезжала из Грозного. Сначала не собрались, да и не ожидали, что так жестоко будет, а потом оказалось – поздно. Самое страшное время пересидели в подвалах. Одна из девочек за чаем оживленно рассказывает, что в их подвал однажды забежала собака с оторванной человеческой головой в зубах. Собаки, брошенные убегавшими из города людьми, бродили по улицам, обгладывали трупы, пьянели от крови. «Так страшно было!» – девчонка встряхивает головой и смеется.

Подруга смахивает крошки со стола, подливает горячего чая: «Ой, а про голову-то! Я не помню, говорила тебе, не говорила – это еще пару лет назад было. В селе, в Самашках, военные нашли безголовый труп. Предъявляют администрации: «Это ваш?» Те в ответ руками машут: «Наш? Почему наш? Наши все с головами ходят!»

Война – это хаос. И это верно во всём и про всё. Не только про смерть, а в большой степени именно про жизнь, про цепь абсурдных бытовых ситуаций. Помнится, очевидец рассказывал, как во время страшного новогоднего штурма города в одном из переполненных грозненских подвалов на радость соседям скандалила немолодая семейная пара; жена обвиняла мужа во всех смертных грехах, перечисляла его многочисленных пассий, проклинала последними словами, размахивала руками, норовила заехать изменщику по уху, а сгрудившиеся вокруг люди, забыв про бомбежку, про трясущиеся стены, только досадовали, что адский шум взрывов и выстрелов не дает им разобрать каждое обвинение, брошенное в лицо старому развратнику…

Война – это про бесконечные часы ожидания. Про холод, сырость, темноту. Про невозможность вечером прогуляться по улице, пойти в кино. Про то, что такие обыденные вещи, как горячая вода и электричество, вдруг становятся недостижимыми, вспоминаются как сон.

Нет воды?

Ночевать иду к другой знакомой, обосновавшейся на окраине Ленинского – центрального – района города. Эту квартиру, от которой оставались только голые бетонные стены, она недавно отремонтировала своими руками. Как ей это удалось – не знаю. Теперь горделиво показывает голубоватые обои, свежепобеленные потолки, новенькую кухонную мебель. Только вот дверь врезать ни в комнату, ни в ванную пока не удалось. И стильные обои обрываются рваными краями серого бетона, из которого торчат подозрительные железные прутья. Квартира на десятом этаже. Воды нет. Лифт, конечно, не работает. И воду нужно таскать со двора. Хозяйку это, впрочем, не смущает – дело уже привычное. Только вот во дворе ни тебе колонки, ни тебе колодца. До сих пор воду привозили частники на продажу – рубль за ведро. Вроде недорого, но при всех попытках расходовать живительную влагу экономно, на семью рублей по двести в месяц набегает. А при местной безработице, зашкаливающей, по официальным данным, за семьдесят, а на деле – за восемьдесят процентов, это сумма очень и очень значимая. И некоторые граждане в силу неплатёжеспособности стали злостно уклоняться от оплаты. Встанут со всеми вместе в очередь, ведра свои подставят, а потом возьмут их тихонько – и юрк в подъезд.

Так вот, неделю назад случилась форменная катастрофа. В очередной раз разлив по ведрам и канистрам всю цистерну и обнаружив, что денег явно недодали, водовозы обиделись и сказали, что больше обслуживать дом не станут. «Нет, ты понимаешь, уже неделю воды набрать не могу! – жалуется хозяйка. – У меня и раньше с этим проблемы были. Я ведь работаю, а они воду подвозят днем. Иногда специально задерживаюсь. Иногда дочка натаскает. Но тут целую неделю – вообще ничего. Нам с дочкой даже пару дней назад в соседний ПВР [пункт временного размещения для утративших жильё] за водой пойти пришлось. Боялись – прогонят. Им и самим часто не хватает. Но там знакомых много оказалось – и ведра набрали. Но нельзя же так! Хотя сейчас опять идти придется – делать нечего. Все запасы кончаются».

Я предлагаю себя в попутчики, и мы под покровом ночи бредем к ПВРу. Впрочем, и там нас ждет разочарование. Из крана не каплет. А рядом валяются канистры, брошенные отчаявшимися жителями. Побрякивая своими пустыми ведрами, идем обратно к дому и вверх по лестнице, на десятый этаж. Второй за полчаса подъем на эти высоты дается мне не без труда, и, стараясь дышать ровнее и виду не подавать, с ужасом думаю: «Господи! А как же с полными-то ведрами покорять этот Эверест?»

Устраиваемся было поболтать на кухне, но тут соседка колотит в дверь: «Воду привезли! Правда, привезли!». Мы снова хватаем ведра и бежим вниз. Цистерна не у нашего подъезда, а у соседнего, и возле нее уже огромная, неупорядоченная очередь грохочет ведрами, канистрами, кастрюлями и тазами. Женщины суетятся, возбужденно кричат на вооруженного шлангом водолея: «Ты что все направо льешь и направо! В нашу сторону-то направь! Да, мы дольше стоим!» Мальчишки протискиваются к шлангу, пытаются впихнуть свои емкости под струю. Бабы возмущаются. Один особо наглый добытчик получает звонкий шлепок по затылку.

Мы с подругой топчемся в грязи на периферии. Счастливцы тащат мимо нас полные ведра, на ноги плещет ледяная вода. Вечер холодный. Мы выскочили почти раздетыми. Впрочем, как и все остальные. По мере того как жидкость в цистерне идет на убыль, страсти накаляются. «Ты куда без очереди! Что значит тебе бы только два ведра? Да ты вообще одна живешь, а у меня семья, и мне еще ни капли не досталось!» – «Люди! Деньги платите! Чтоб никто не вздумал! Я слежу! Я всех вижу! Из- за таких, которые не платят, весь дом страдает! Нечем заплатить, так не подходите к воде!» – «Да ты уже шестую канистру подставляешь! Куда тебе столько! Тебе всё, а другим ничего?»

Вода кончается. Мы с еще несколькими товарищами по несчастью плетемся домой несолоно хлебавши. По лестнице на- встречу нам скатываются две хорошенькие девчушки, потрясая только что опустошенными канистрами. Они надеются сделать второй заход, но, глядя на наши кислые лица, останавливаются, как вкопанные, и разочарованно выдыхают: «Что, уже кончилась?» «Да, девочки! – сокрушенно киваю я. – А счастье было так возможно…» «Не то слово!» – смеются девчонки, разворачиваются и идут обратно наверх. Я плетусь за ними, хватаясь за перила. Сердце бьется в грудную клетку, сейчас разорвет ребра, выскочит наружу… И вдруг ловлю себя на мысли – хорошо, что нам воды не хватило, Как бы я, скажите на милость, заволокла на десятый этаж два полных десятилитровых ведра? Пыхтела бы, останавливалась на каждой третьей ступеньки, расплескала бы половину. И все бы косились на меня: «Вот слабачка, или, может, больна?..» Нет, пусть уж лучше без воды, но не потеряв лицо…

Господи, да сквозь землю провалиться! Вот перед этими самыми девочками, которые идут впереди, хихикая над моей цитатой, девочками, которые так живут изо дня в день вот уже больше десяти лет, которые, наверное, даже не помнят толком, как жилось по-другому, как оно бывает без войны…

Перед войной?