Нет, наверно, сегодня человека, чье имя звучало бы так провоцирующе. «Он начал!» — говорят с негодованием. Да, он начал. За это мужественное решение (недаром же говорим мы «лиха беда начало»!) от нас — другой, тоже немалой части России — честь ему и хвала.

Когда-то верила я, что должен, не может не объявиться такой человек. Ну не может же все это длиться вечно: очереди за любым нужным товаром — от сосисок до детских трусиков, переписывание рукою часами в библиотеках нужных страниц — ксерокопирования не существует, запреты на чтение книг…

Коллега прислала мне из Лондона свою книгу о Булгакове с дарственной надписью — на Библиотеку имени Ленина, где я работала; мне позвонили из дирекции: «На руки мы вам не выдадим — можете ходить знакомиться с ней в спецхране». В автобусе читала книгу по лингвистике, изданную в 1926 году, незнакомый образованный сосед посмотрел через плечо: «Что это вы читаете интересное? Троцкий, Бухарин цитируются. Такие книги ведь в спецхране находиться должны».

Дочь-девятиклассница взяла дома том Гумилева, изданного, натурально, в Америке (только при Горбачеве стали издавать у нас): «Я Ане хочу дать почитать, у них дома нет». Говорю с отвращением к себе: «Нет, эту книгу нельзя никому давать». — «Но почему? Аня моя подруга!» — «Да, но у нее папа прокурор».

…Для того, фантазировала я, чтобы такой человек появился — и на самом верху, — у одного из членов этой самой многомиллионной партии должно возникнуть желание сделать настоящую карьеру — то есть войти в историю. Ему должно хватить терпения, сцепив зубы и не обнаруживая своих далеких целей, пройти путь от инструктора райкома до вершины пирамиды. Он должен выстроить свою карьеру, подобно бальзаковским героям — вопреки диагнозу, поставленному Мандельштамом еще в 1922 году, после мировой и нашей Гражданской войн: «Ныне европейцы выброшены из своих биографий, как шары из бильярдных луз». Такой человек должен доказать, что все-таки можно и в ХХ веке управлять своей биографией.

И когда вдруг в 1978 году среди сонма старцев появился новый секретарь ЦК (сегодняшнему даже и не юному — родившемуся в начале 80-х — человеку уже и не вообразить, что почти все секретари и члены Политбюро годились этому появившемуся в отцы), я, как Татьяна Ларина, вмиг узнала и, соответственно, «в мыслях молвила: вот он!»

Почти ровесник, скажем, Юрия Карякина, кончивший МГУ в 1955-м — через два года после смерти Сталина, — он и стал формироваться как «шестидесятник», сам того не зная. Мы понимали, что когда он возглавит правящую партию (кончится ли когда-либо ее правление, мы не знали, хотя мечтать — мечтали), то будет действовать иначе, чем они.

В какой-то год Горбачев оказался депутатом Верховного Cовета от нашего округа. И мой муж Александр Чудаков собрался к нему на прием со специальной целью — объяснить, что делать с сельским хозяйством, когда тот станет генсеком. (Филолог, но знающий землю, он более всего думал и переживал о судьбе крестьянства в России и о том, что творят с сельским хозяйством.) В приемной депутата избирателю сказали, что — пожалуйста, только сначала надо заполнить анкету. 60 пунктов. Я сказала, что не знаю, попадет ли он после заполнения такой анкеты на прием, но за границу (куда его неизвестно почему ни разу не пустили, хотя диссидентом он не был, а занимался только нашей историко-литературной наукой, преимущественно Чеховым) уж точно не пустят (хотя к суду не привлекался, не проживал в детстве на оккупированных землях, а рос в далеких сибирских краях). Анкету заполнять не стал, за границу не выпускали по-прежнему (до Горбачева); на прием не попал, и с сельским хозяйством, как я поясняла потом в кругу друзей, дела в России остались надолго плохи.

Запись из моего дневника: «13 марта 1985 г. Сегодня хоронили генерального секретаря К.У. Черненко… Теперь начинается новая, иная, видимо, эпоха» 20 марта 1985 года — «Идет важный в общей жизни месяц…» Я записываю «самые первые слухи», среди них — «что жена и дочь главного тут же заказали экскурсию по цветаевским местам в Москве», «слух о том, что он посетил семью Хрущева… Известно (говорят!), что он в первые же дни позвонил в «Правду» и в «Известия»: «У вас есть в кабинете Ленин? Вот его и цитируйте! А когда я захочу увидеть свое лицо — я погляжу в зеркало! Действительно — портретов в газетах нет (в том числе и фотографий встреч), цитат в передовицах — тоже». 10 мая — «Вчера 40-летие Победы… Когда входило на трибуну Политбюро — казалось, что овации собравшихся на площади были теплее обычного, и улыбка генерального секретаря говорила, кажется, о каком-то живом контакте его с населением — выступление вызвало доверие и надежду». Как хотелось почувствовать и то, и другое!

Уже в январе 1986 года что-то новое — невысказанное — чувствовалось в цензуре; сняли многолетнего ее главу; главный цензор по художественной литературе и литературоведению, к которому я добралась, чтоб добиться санкции на выпуск весьма крамольного по тем временам «Тыняновского сборника» (ставили эксперимент на себе — что можно?!), говорил, странно посмеиваясь: «Это, конечно выходит за пределы Тынянова… Но относится к его эпохе. Эпоха малоизученная, интересная, ее надо изучать…» После разговора с ним и полученной подписи я резюмировала в дневнике: «Подтекст — им, конечно, не осознаваемый ясно — разговора можно было бы расшифровать так: «Вот в наших — будь здоров каких — условиях некоторые хотят изучать эпоху, делать что-то интересное. Так пожалуйста — делайте! Мы же сами вас побуждать не будем — но если кто-то, ползя по-пластунски меж выгребных ям, зажав в зубах рукопись, не ниспровергающую наш строй, ползет к печатному станку — мы не препятствуем. Только что-то мало охотников. А тут уж мы ни при чем, специально поощрять мы не будем».

31 декабря 1986 года в дневнике Александра Чудакова: «Последние события вселяют надежды, впервые после 67 года. Целое поколение, возросшее в застойное брежневское время, возмужало с отсутствием каких-либо надежд. Да и наше… Неужто и на наш закат печальный — неужто еще будет что-нибудь вроде 60-х годов?..»

Одна из моих записей того года: «Наша гуманитарная интеллигенция вновь, как и в 1956 г., оказывается не готовой к текущему моменту. Возможны общие действия — но нет ни общих идей, ни способности к общим действиям — способность эта окончательна разложена». Общественный климат стал меняться быстро. Глухое и отчасти безнадежное сопротивление государству сменилось, как помним, открытым обличением того, что привыкли обличать прикровенно. Но и тяжелое, злобное сопротивление товарищей по партии ренегату поднималось подспудно, но угрожающе.

Зато поднимались и другие — в той же самой, между прочим, еще существующей партии. Впервые за многие годы возникала — в первую очередь для истосковавшихся об этом «шестидесятников» — возможность органичного для них «Труда со всеми сообща// И заодно с правопорядком». Непривычная для русского интеллигента, для многих давно потерявшая силу соблазна и даже обоснованно пугающая («Интеллигенция — и сотрудничать с властью?..»).

Горбачев оперся именно на интеллигенцию. Хаотическое, эмоциональное, во многом инфантильное восприятие событий перестройки захватило, что называется, широкие слои. И именно от этой инфантильности со странным облегчением – другого слова не подобрать – отдались потом разочарованию в Горбачеве (для которого он, начиная с «карабахской» весны, все чаще часто давал основания).

«Партия сама начала перестройку!» Мы посмеивались тогда над этими словами — конечно, сама! Кому бы еще эта так называемая партия позволила бы ее начать, интересно бы посмотреть? Новое время в своей стране и во всем мире открыл человек «нашенский», плоть от плоти той самой партии, но наделенный, как всякий от рождения, свободой выбора. Голый расчет не может двинуть человека на такое непомерное дело – да и под пулю любого из тех, на кого он в 1985 году замахнулся.

Он не хотел конца социализма. Он верил — наверное, верит, и сегодня, — что в нем был неисчерпанный потенциал. Это дело убеждений Михаила Сергеевича. Наше же дело (к нему российское население менее всего почему-то способно) — суметь отдать должное тому, кто начал. Риск этого Михаил Сергеевич Горбачев чувствовал, уверена, как мало кто иной. Что называется — начал перестройку на свой страх и риск.

Если бы не его решимость — стоившая ему лично потери той страны, первым и последним президентом которой он был, — до сих пор стояли бы мы в историческом стойле, уже и перестав, возможно, различать запахи родного хлева. Сделанный им шаг привел в конце концов к тому, что Россия вышла на исторический путь — очень тяжелый, но — путь, а не тупик. Как совершенно точно написал 28 февраля один из посетителей форума, «демократия действительно не гарантирует ни успешной экономики, ни прав человека, с этим я согласен. Зато автократия гарантирует плохую экономику и подавление прав человека».

Именно при Горбачеве начали мы обмениваться мыслями — свободно. И все пришло в движение. Как точно выразился Михаил Сергеевич, процесс пошел. За это ему наша благодарность. Примите наши поздравления!

***
Адрес статьи на сайте «Грани.ру»:
http://www.grani.ru/Society/History/m.102591.html