Список «обязательного чтения» «РЖ» открывают книги, разные во всех смыслах — жанровом, тематическом. Авторы предлагают различные подходы к исследованию истории, литературы, изучению общества. Но в рекомендациях «РЖ» они рядом, так как все вместе и каждый по-своему восстанавливают культуру работы и существования в среде. Такие «показания свидетелей и очевидцев» остро интересны.

Андрей Немзер. Дневник читателя. М., Время, 2005

Андрей Немзер по праву может быть назван «Человеком (от) литературы». И в этом нет какой-либо оценки. Это факт существования. Счастливо начатый в позапрошлом году «Дневник читателя» (2004; 2005) для многих стал необходимой привычкой, возвращая и приучая, прежде всего, к навыку утраченного систематического чтения. Не наше дело повторять рецензентов и критиков, недругов и поклонников. Книги обсуждались не раз. Признаемся, мы с самого начала разделяли опасения тех, кто сомневался в жизнеспособности газетной заметки, существующей в другом контексте, по другим законам написанной. Риск новой сборки обернулся открытием. Отчетливо и сознательно субъективная литературная хроника стала авторской концепцией, в которой важна не систематизация, не столько и не только позиция и суд профессионала, не острота аргументов и полемический блеск. В ней остро ценны две вещи. «Дневник читателя» — это живой документ, автобиографическое свидетельство, потому что иногда читательский формуляр, красноречивей, чем метрика или прописка. Это ежегодник, временник. Синонимический ряд услужливо множится. «Дневник читателя» — это и учебник. Учебник существования в очень сложной, подчас больной, жесткой и жестокой, изначально конфликтной и изменчивой среде. Учебник, в котором есть сознательно отстроенная естественная и вынужденная иерархия материалов — рецензий, откликов, некрологов, историко-литературных статей. Два каркаса «держат» «Дневник» — календарная ось, в сопоставлении выпусков, удобно и компактно позволяющая оценить сгущения литературной жизни, их сезонную и внесезонную ритмичность. И другая шкала — предметная, событийная: круговорот премий, выставок, дебютов, юбилейных дат — тех, что не отменить, не назначить. Открытием оборачивается сличение «сквозных» сюжетов. Скажем, одним из календарных мотивов нашей культурной и политической жизни стала ежегодная книжная ярмарка «Нон-фикшн». Логика выбора опорных точек субъективна и вместе с тем знакова: 2003 год — детская тема, сказки, чародейство и волшебство, годовщина рождения Порри Гаттера. 2003 вообще получился как-то светлее. Чего стоит хотя бы произвольный выбор заглавий: «Книга со счастливым концом», «Дары солнца», «Как хорошо быть оптимистом».

Сопряжение «литературных фактов» на «Нон-фикшн»-2004 — другое: в фокус попадают воспоминания — «Записки пожилого человека» Лазаря Лазарева; публицистические «Хроники пикирующего телевидения. 2000-2002» Юрия Богомолова и «Оправданное присутствие», эссе о поэзии Михаила Айзенберга. Последние названы «учебным пособием» по сохранению человеческого достоинства. Важное признание, если учесть немзеровскую оговорку о фундаментальных расхождениях с Айзенбергом. Практическим руководством по выживанию в сегодняшней литературной и культурной среде можно считать «Дневник читателя», третья серия которого ожидается в 2006 году.

Татьяна Бек. Она и о ней. М.,Б.С.Г.-Пресс, 2005

«Цензура кланов» — так называется очерк Бориса Евсеева в книге мемуаров, посвященных недавно ушедшей из жизни Татьяны Бек.

Давно внутренне соединившись, коммунистические и либеральные литературно-коммерческие кланы выдают все новые результаты своей деятельности, продуцируют новую цензуру и новые партправила. А ведь там, где есть цензура кланов, запрещающая все, что этим кланам невыгодно, плодящая новых и новых клановых гомункулов, … у любого свободного литератора нет прав. Есть только обязанности

Получилось жестко, больно и точно

Если детали оставить в стороне, то сама книга о том, что и как бывает, когда человек вошел в конфликт со своим кланом и средой. Клан мстителен и отступничество не прощает.

Воспоминания — интимные, теплые и отстраненные — жанр мстительный, потому что бедность слова в нем скрыть труднее всего. Когда нечего сказать, пустота заполняется патокой эмоций. 2004-2005 гг. особенно щедры на некрологи. Новый «Некрополь» — собрание поминальных текстов — мог бы стать итогом и прощанием с поколением гуманитариев, ушедших как-то сразу, оставив нас один на один с зияющим провалом.

Литературная жизнь России 1920-х годов.ТТ.1, 2. М., ИМЛИ РАН, 2005

Провалы истории привычны в нашем обиходе. Не только научном. Археология гуманитарного знания — изнурительное и медленное восстановление из руин и обрывков утраченное целое. Без этого невозможны какие-либо концептуальные обобщения. Отсюда — особый интерес к документу, первоисточнику, фактуре, когда стенограммы обсуждений, съездов, протоколы заседаний, восстановленная канва газетно-журнальных материалов читается с гораздо большим интересом, чем сегодняшняя публицистика. Поэтому жанр подробной хроники в уникальном проекте «Литературная жизнь России 1920-х годов. Москва и Петроград 1917-1920 гг.» — не просто последовательное и полное перечисление (а, порой, обнаружение, введение в контекст) событий, имен, дат. В книге прочитывается вполне драматическое столкновение трех сюжетов. Сюжет первый — культурная и политическая трагедия литературы 1920-х, одного из самых ярких и противоречивых эпизодов в истории мировой литературы прошлого века. Пресловутая коллизия «новая власть и новая литература» обретала в эти года буквально на глазах свою кровавую плоть в разработке разнообразных технологии доносительства. Политический донос как доминирующий в критике коронный жанр расцветает именно в эти годы. В других сюжетах — интрига скорее внутренняя, рабочая, но не менее острая, потому что каждый раз приходилось полемизировать с предшественниками. В этой полемике — вполне шекспировский масштаб. Дело в том, что позднейшее изучение и описание эпохи — это десятилетия программного создания запретов, табу, разделения территорий, изготовления колючей проволоки — основы литературного ГУЛАГА. Собственно, третий сюжет и заключается в том, чтобы аккуратно обозначив случаи краха научного анализа, эту проволоку снять, разминировать зону и предъявить опорные факты (добротные исследования относятся к ним). Собственно новое составление фактографии, новая интерпретация историко-литературного факта, заложенная в самом отборе, и есть главная ценность труда.

Вот как представлено, к примеру, несколько дней одного года. Выберем произвольно: 87 лет назад, 1919 год, двадцатые числа января.

Янв., 21; Москва

Доклад А.Гидони «Футуризм и искусство пролетариата» в Клубе-мастерской искусств «Красный петух».

В прениях участвуют В.Мейерхольд. Д.Щербиновский, В.Полонский и др.

Из отчетов: А.Гидони заявил, что футуристы «по чисто внешней аналогии… являясь левой партией в искусстве, решили, что в дни торжества коммунизма, левого направления в политике, именно они призваны к первенству. Пролетариату, однако, нужно искусство всенародное, объединяющее и общепонятное. Футуризм же — искусство индивидуума. А не коллектива… С горячей защитой футуристов выступил В.Э. Мейерхольд, указавший, что футуристы уже прошли через манеру и маньеризм, определили свою линию и теперь ищут стиля» ([Б.п.]//Сов.стр.27 янв. То же «Зарево заводов (Самара). # 2);

Докладчик «жестоко обрушивался на Отдел изобразительных искусств [Наркомпроса] — эту «цитадель футуризма»… «Государственный футуризм», по мнению докладчика, так же нелеп, как и официальное академическое искусство» ([Б.п.]//Иск-во.# 3).

Изв.19 янв.; Пр.21 янв.

Янв., 22

# 1 журн. «Знамя» (подзаг. «Еженедельный журнал политики, литературы и искусства»; ред. А.Шрейдер, «при ближайшем участии» Иванова-Разумника, М.Спиридоновой, и И.Штейнберга, Москва).

Статьи: М.Спиридонова, И.Штейнберг, О.Чижиков и др.

Из ред.инф.: «По техническим причинам журнал вышел в значительно уменьшенном размере. Отделы: литературы, искусства. Критики и библиографии — должны были быть исключены».

Датируется по инф. в номере; Единая школа (Псков). # 3/4. С.78.

Дата — событие — участники — документы — источники: пресса, книги, архивы, эпистолярия. В таком порядке восстановлен практически каждый день знаменитого трехлетия. Ключ к двухтомнику почти восьмисотстраничной летописи представлен компактным текстом.

Это описание дает возможность познакомиться с «кухней» проекта и включить список проблем, без решения которых издание просто не состоялось бы. В первую очередь — выбор жанра. Летопись? Хроника? Насколько эти формы тождественны, взаимозаменимы? Опыт показывает, что предшественники, работающие на этом поле, практически не различают нюансы. Составители «Литературной жизни 1920-х годов» выбирают «Летопись». Но отдают отчет в том, что с выбором первым связан второй серьезный шаг: создание системы фактов, адекватной существованию писательской среды того времени. Другими словами, предстояло решить, какой факт значим, а какой факультативен в этом контексте. Это действительно трудная задача.

И вот здесь-то начинается зыбкая почва. Опора на «ценностные ориентиры» как главный критерий оценки факта. Насколько она универсальна?, А возможно ли масштаб представления того или иного события в свою очередь измерить «индексом цитируемости» в обследуемой прессе. Понятно желание авторов проекта найти какую-то максимально точную шкалу оценок. И в этом смысле наукометрическая методика кажется спасительно конкретной. Но сам по себе «индекс цитируемости» — показатель, досаточно условно, зыбкий и во многом зависимый от целого ряда внешних историко-политических и технических обстоятельств: цензуры, тиража, распространения издания, партийных ориентиров критики. Поэтому крайне любопытен пласт фактуры учтенной и оставшейся за бортом. Кроме того, не архаичны ли сегодня в какой-то мере принципы отбора источников, сформулированные К.Д.Муратовой еще в 1935 году?

Но так или иначе — это вопросы для сопутствующего размышления. А в руках читателя — «не журавль в небе», а прекрасная «синица». Увесистые кирпичи — первые два тома разошлись настолько быстро, что готовится переиздание. А всего ожидается шесть томов. И летопись будет доведена до 1929 года. Последний том — своего рода хранилище «ключей» — указателей всех мыслимых и немыслимых видов: именных, географических, сводных списков использованных источников. Шестой том — сам по себе автономный труд, потому что создает систему карт и путеводителей по всей литературной местности.

Наверное, сказать, что появлению этих книг предшествовала многолетняя работа, — это ровным счетом не сказать ничего. Ответственный редактор Александр Галушкин, один из основателей (совместно с Александром Розенштромом) журнала «De visu», в начале 1990-х сделал две вещи: открыл «затонувшую Атлантиду», — целый пласт текстов и документов русской культурной жизни, казалось бы утраченных навсегда. Но главное, выстроил практику работы с первоисточником при условии обязательной экспертизы. В материалах «De visu» всегда ожидалась многократно проверенная информация «из первых рук». Такая политика журнала вызывала доверие и создавала новую публикаторскую культуру, приручившую одичавшего читателя. Галушкин и для «Летописи» собрал крепкую команду, предшествующий опыт которой — гарантия качества.

http://www.russ.ru/publish/109312339