.

Многие в ЖЖ подводят итоги уходящего года, занятие соблазнительное – именно потому, что подводить особо нечего; хочется как-то формализовать вязкое прошедшее время, не запомнившееся, слава богу, даже серьезными терактами (один мог быть – вследствие захвата аэропорта в Нальчике, – но был предотвращен, что дало повод некоторой части либеральной общественности, все нагляднее тяготеющей к исламу, горько пожалеть об участи религиозной молодежи). 2005 год войдет в историю если не как точка бифуркации, то по крайней мере как один из двух-трех переломных годов, которые потомку покажутся судьбоносными, а для современника тянутся исторической паузой. Что особенного было в 1934-1935 годах? Писатели уже собрались в союз – аналогией которого в наше время выступает “Большая премия” с ее жюри и учредительным советом; в функции Горького оказался Гранин, чьи заслуги перед русской литературой и общественной мыслью не в пример скромнее, но Маканин пока не дотягивает по возрасту, а Битов, видимо, недостаточно государственник. Разгром РАППа давно позади (в функции РАППа выступило НТВ, поскольку важнейшим из искусств вместо литературы стало телевидение). Цикличность русской истории, с которой автор этих строк всем успел надоесть (а знали бы вы, до чего эта цикличность в печенках у меня самого!), в 2005 году не уставала подтверждаться, и это, пожалуй, главный итог года, который в остальном ничем особенно ярким не запомнился. Разве что двумя смешанными чувствами, которыми в свое время был продиктован самый известный советский роман – “Мастер и Маргарита”, сериал по которому выпускает Бортко.

Это тоже очень неслучайное совпадение – Бортко вообще точен, он, наверное, в нашей режиссуре лидер по части социальной чуткости (не путать с конформизмом – чай, не о “Девятой роте” речь). В 1984 году он сделал “Блондинку за углом” – о торжестве деляг, которое и не замедлило наступить под предлогом свободы. В 1989-м – “Собачье сердце”, где речь шла о ни в чем не повинной и даже хорошей собаке, которую вооружили передовым учением (тогда был марксизм, теперь либертарианство – разницы, по сути, никакой, и Швондер-Карцев был необыкновенно органичен; даже интонации Новодворской у него прослушивались). В 2001 году Бортко взялся за “Идиота” – желая, подобно Достоевскому, показать, до какой степени идиотом в глазах общества выглядит человек, руководствующийся надличными соображениями; Миронов сыграл свою лучшую роль, сделав Мышкина подчеркнуто необаятельным, временами неприятным, категорически неприемлемым для либералов и консерваторов – и потому обреченным. И он, и Рогожин по-своему очень любят Россию, но сделать с ней ничего нельзя – только убить; лучшей серией оказалась, естественно, последняя. Теперь Бортко выпустил “Мастера” – почти точно к семидесятилетнему юбилею романа, даром что дописан он был – и притом стремительно – только в тридцать восьмом. Впрочем, где гарантия, что сейчас не 1938 год по новому стилю? Уже произошли в новой редакции многие события, относящиеся к тридцать седьмому… Что до двух чувств, которыми продиктован роман, – это суть ощущение избытка и почти роскоши (на поверхности) и неумолимо нарастающего ужаса (в подсознании).

Такова у Булгакова вся Москва тридцатых – ночной город богатых магазинов, роскошных варьете, красивых женщин и бесследных исчезновений. Налицо и сила, творящая добро и желающая зла. Все, кому воздается, наверное, заслужили. Каждый что-нибудь заслужил. Правда, Булгаков потому и возвращался к роману с таким упорством, что не был им удовлетворен, до конца правил, переписывал и передиктовывал – потому что на примере собственной жизни уже понял: ничего не просите у тех, кто сильнее вас, сами придут и все дадут, – но и тогда не берите! История с “Батумом” – яркий пример того, что делается с Мастером, доверившимся Воланду. По большому счету, дописать в “Мастера” стоило только один абзац, в эпилог (помните, там описывается Москва после Воланда?). Так вот, добавить бы туда эпизод, в котором Мастер и Маргарита входят в свой уютный дом, который Воланд показал им издали. По мере приближения к миражу дом тает, а перед писателем и его любовницей раскидывается безвидный и бессмысленный пейзаж: головешки, черепки, пепелище… И когда Маргарита в ужасе закрывает лицо руками, откуда-то сверху раздается оглушительный сатанинский хохот. Накололи! накололи! А нечего доверяться всяким азазеллам и фаготам. Не удивлюсь, если у Бортко так и сделано. Не удивлюсь также, если картина получится слабой, хотя по увиденной части материала осмеливаюсь утверждать, что перед нами кино исключительной красоты.

Год длился, изобилие и покой ощущались весьма многими, даже и среди бюджетников, но и подспудный ужас нарастает, и сделать с ним ничего нельзя. Главный итог 2005 года – лишний раз подтвердившийся неумолимый ход машины, которая снова и снова заворачивает на тот же круг. В свете этого политика абсолютно бессмысленна, потому что и ежу ясно: ничего изменить мы не в силах. Речь может идти всего о двух стратегиях: либо о получении посильных выгод от такого хода вещей, либо о сохранении лица. Собственно, об этом написан и “Доктор Живаго”, где сказано, что история – лес, растущий помимо нашей воли. Сегодня много говорят о молодых политиках, но и молодые политики осуществляют те же две стратегии, только по младости еще не ведают, что творят. Это очень грустно, но сочувствия к ним, как ни странно, не вызывает. Очевидно, что единственная цель любого политика в России, включая оппозицию, вплоть до самой отвязанной, только одна – поиметь скромный гешефт. Те, кто желает воспользоваться тактическими материальными выгодами, постараются примазаться к так называемым национальным проектам (хотя все тому же ежу понятно, что главным нашим национальным проектом остается экспорт энергоносителей). Те, кто желает выгод моральных или стратегических, то есть сохраняют лицо в чаянии будущих перемен, будут светиться в оппозиции, иногда рискуя, чаще же слегка обозначая недовольство.

Наверное, эти люди надеются, что при возвращении либералов к рычагам власти и возведении Ходорковского (дай бог ему дожить) в ранг святого или хоть на престол – им тоже что-нибудь перепадет. Может, место главного редактора, а может, глядишь, пресс-секретаря… Я не исключаю даже, что среди них есть искренние борцы; не вызывает у меня сомнений, например, искренность Виктора Шендеровича, в чьем поведении никакой расчет не просчитывается – до такой степени оно, так сказать, плохо продумано. Но искренний борец в нынешних условиях еще хуже конъюнктурщика – потому что он так ничего и не понял, а конъюнктурщик хоть что-то сообразил. Понимающему человеку давно очевидно, что история России не определяется борьбой идей, что оппозиция в ней ничего не значит – и бороться надо не за то, чтобы к власти пришли очередные либералы или очередные государственники, а за то, чтобы Россия соскочила с проклятого круга, при котором они чередуются, как на качелях. Вот что должно быть предметом истинной борьбы, но я сильно сомневаюсь, что такая цель достижима в принципе: Россия либо останется такой, какая она есть, либо перестанет быть. Россия, в которой население наконец уверовало бы хоть в какой-то закон и из природного замкнутого цикла шагнуло в непредсказуемо-разомкнутую историю, представляется мне абсолютной утопией. Кстати, многие в течение осени-2005 успели похоронить Францию, но Франция, кажется, опять всем натянула нос, поскольку история ее линейна и кризисы в ней преодолимы. В России они повторяются в полной неизменности.

Итак, главный смысл всего происходящего – тщетность любых усилий по изменению общественной ситуации, осмысленность любых усилий по приспособлению к этой ситуации (почему главной фигурой года и стали психологи во главе с Курпатовым, – подробнее см. мою статью в “Огоньке” и колонку Кашина во “Взгляде”), а главное – всеобщее согласие с таким ходом вещей. Владимир Путин только что заявил, что у нас, мол, революционной ситуации нет – революционная ситуация ведь, по Ленину, наступает, когда верхи не могут, а низы не хотят. У нас этого нет, подчеркнул президент. У нас верхи могут, а низы хотят. Правда, эта гармония обычно длится недолго. Уже через два-три года, когда завинчивание гаек становится исторической необходимостью при отсутствии других стимулов к росту производства, выясняется, что низы все же хотят чего-то другого, не совсем того единственного, что могут наши верхи. Но пока, в условиях исторической паузы, все еще довольны; почти все перестали бояться и полюбили; многим не без основания кажется, что при Ельцине было хуже (и то сказать – в двадцатые годы большинству населения жилось много противнее, чем в тридцатые). У нас сейчас почти симфония государства и общества (нельзя же считать обществом только Анну Политковскую и иже с нею!). Тягостное чувство вязкости, бессмысленности и усталости посещает лишь немногих адептов линейного развития, но их число в стране пренебрежимо мало, и изменить замкнутый цикл они надеются с помощью все той же бархатной революции, которая сама по себе никого с круга не столкнет – только ускорит движение по нему.

Сценарий российского будущего для меня совершенно очевиден, хотя я и вижу три варианта его осуществления: либо национальный лидер, ориентированный на ужесточение государственного гнета и окончательное решение национального вопроса, вырастет к 2008 году; либо в 2008 году Путин и его окружение возведут на престол очередную буферную фигуру, которая продолжит историческую паузу до 2012 года, и тогда русский православный Гейдар Джемаль появится позже; либо, наконец, в силу каких-то исключительных техногенных катастроф в сочетании с падением цен на нефть режим обанкротится и власть возьмет Ходорковский либо кто-то из его присных, после чего локомотив, по Марксу, опять ускорится и национальный лидер отберет власть через полгода, раздавив русский либерализм уже окончательно. Тех, для кого все это не очевидно, мне жаль. Тех, кто отважно борется с путинским режимом, не понимая, что это режим промежуточный и вполне толерантный, – не жаль: эти люди вызывают у меня скорее брезгливость, потому что при государственнике более сильном они, боюсь, испуганно заткнутся. Эта публика тявкает, пока можно. Что до искренних идеалистов – им я в принципе симпатизирую… хотя сейчас таких дураков, кажется, больше нет. Эпоха “Идиотов” кончилась. Сегодняшний нонконформист, отважно лающий на машину, которая едет по кругу, либо безнадежный дурак, либо неразумный оптимист, искренне надеющийся на преференции в случае оттепели. Ждать оттепели еще очень долго. Конечно, раз в двадцать лет в России обязательно оказываешься прав, но ждать этой победы двадцать лет, право, неразумно. Гораздо лучше сразу вычислить маршрут нашего общего паровоза – и отойти от него подальше: не обязательно на Запад, можно в себя.

2.

Тем не менее одно значимое событие в России-2005 все-таки произошло, и это декабрьская ярманка Non-fiction, продемонстрировавшая лучше всякого социологического опроса, сколь многие люди в России уже поняли все и поспешили переориентироваться. Политической литературы на ярмарке было сравнительно мало, исторической – много; усиленно разрабатываются все области гуманитарного знания; фундаментальная наука на подъеме, и это – можно (вспомните, ведь и переписка Блока с Белым была впервые издана в густопсовом 1940 году!). Особенно интересными, впрочем, мне показались две одновременно представленные книги, которые окончательно подтвердили теорию циклов: первая – двухсотстраничное эссе Валерия Панюшкина “Узник тишины”, вторая – монография Юлии Кантор “Война и мир Михаила Тухачевского” (М., “Огонек” – “Время”, 2005).

Не хочу разбирать книгу Панюшкина, потому что лежачего не бьют, особенно если на этом лежачем уже не без изящества оттоптался Лев Данилкин в журнале “Афиша”. Он сказал о книге “Узник тишины” жестокие, но справедливые слова. Если человек очень долго выходил из дому исключительно в костюме ангела, с коробочкой искусственных слезок, трудно ожидать от него журналистского расследования, а тем более серьезной аналитики. Несомненным плюсом книги Панюшкина мне представляется тот факт, что автор все-таки видит себя со стороны, понимает объективный уровень написанного, не претендует на совершенство… Он даже задает себе вопрос: ну хорошо, вот я обвиняю в зомбированности других, а сам я – не зомбирован ли? Может, я тоже кого-то пиарю, пусть с самыми чистыми намерениями? Ну и ладно. Книга Панюшкина ценна не как источник информации, а именно как симптом. Иное дело – блестящая, фундаментальная, внятная монография Кантор, которой я, пользуясь случаем, свидетельствую давнее уважение. Правда, в ее очень полезной книге тоже нет того, чего требовал от книги Панюшкина Данилкин: ну хорошо, Ходорковскому (Тухачевскому) не дали поступить, как он хотел. А как он хотел-то, собственно? Мы знаем, что происходит в случае победы Путина (Сталина). А какую страну хотел построить западник Ходорковский или штабист Тухачевский? Из монографии Кантор так и не ясно, в какой степени автор сожалеет о крахе Тухачевского: помимо искренней и вполне объяснимой влюбленности в “блестящего офицера” – действительно ли Юлия Кантор полагает, что в случае победы принципов Тухачевского Советская армия оказалась бы лучше подготовлена к войне? Впрочем, это ведь и не к ней вопрос: тут желательно было бы выслушать военного историка или теоретика. Концепция Тухачевского имела свои плюсы и минусы, они-то нас и интересуют; как стратег Тухачевский безусловно умнее и убедительнее Сталина, а Ворошилов и Буденный вообще не идут в сравнение с бляхой его ремня, но Тухачевский во главе армии – ситуация не идеальная. Даже специалисты германского генштаба утверждали, что он “очень умен и очень тщеславен”; в войнах всегда срабатывает иррациональный элемент, решающую роль играет некое привходящее обстоятельство, а не только штабное искусство. Не знаю, до какой степени Тухачевский желал сместить руководство страны (это вопрос отдельный, мы к нему вернемся), но цену этому руководству он знал. Отличался он от него не только интеллектом и способностями, но и еще одним важным параметром: он не был своим для страны – в отличие от Сталина, чью народность (пусть в самом отвратительном смысле слова) отрицать трудно. А если во главе армии стоит “не свой” – военный успех проблематичен даже при идеальном стратегическом расчете.

Так вот, аналогия между Ходорковским и Тухачевским еще полнее, чем аналогия между Троцким и Березовским. Тут я описал бы важный принцип государственного управления, ноу-хау самого Господа Бога: в Библии, а также в многочисленных легендах на сей счет все описано подробно. Кто такой Сатана? Падший ангел. Господь его старательно выращивает, замечает в нем необоримое тщеславие (при столь же несомненных способностях), дает ему дозреть, перезреть и лопнуть – то есть замахнуться на верховную власть. После чего низвергает, чтобы затем все свои промахи валить на его происки. Кто яблоко подсунул? Сатана. Кто Христа искушал? Кто человека соблазняет? Опять же он. Поистине, если бы дьявола не было, его бы стоило выдумать. Многие и выдумывают: всякий настоящий правитель с самого начала озабочен тем, чтобы вырастить Сатану, в нужный момент низвергнуть и все на него списать. Не исключаю, что именно этими соображениями диктуется пресловутая загадочная пассивность Александра I, неоднократно и достоверно информированного об офицерском заговоре; весьма возможно, что он давал нарыву назреть и лопнуть. Ленин растил Троцкого – уверен, что именно для последующего низвержения (хотя думаю, что, как политик исключительной дальновидности, он придерживал в резерве и Сталина – для такого же низвержения; хотел посмотреть, как оно пойдет). Сталин Троцкого низверг и нуждался в собственном Сатане. Таким Сатаной и был Тухачевский – отличавшийся действительно яркими способностями и действительно безграничным тщеславием. Между ними небольшая, но важная разница: Троцкий ни при каких обстоятельствах не мог взять власти. Тухачевский – мог и, судя по всему, хотел.

Равным образом и Березовский ни при каком раскладе не мог бы оказаться всероссийским лидером – обаяния того нет, и слишком еврей, и явно суетлив, а главное, налицо избыток креативности и экспансии: сам себя сожрет, а дела не сделает. Ходорковский – иное дело. Панюшкин открытым текстом несколько раз признает, что Ходорковский хотел и мог увести страну из-под Путина (у него это называется – “сделать Россию по-настоящему западной”). И Тухачевский, в друзьях у которого была вся интеллектуальная армейская элита, и Ходорковский, начавший уже зомбировать с помощью “Открытой России” целое поколение маленьких мокрецов, имели вполне реальный шанс действительно захватить власть в стране. Этим и отличается Главный Враг образца двадцатых (и девяностых) от Врага образца тридцатых (и двухтысячных). Именно поэтому Врага образца двадцатых можно выслать, а демона образца тридцатых надо изолировать. Режим Путина, конечно, далеко не сталинский: канонизируется не Иван Грозный, а Николай Первый. Это стало особенно заметно во время 180-летнего юбилея декабристского восстания, когда только ленивый не превознес мудрого царя, остановившего путч; книга Оксаны Киянской о Пестеле, только что вышедшая в “ЖЗЛ”, тоже в этом смысле очень любопытна. Режим Путина не стал расстреливать своего Тухачевского, хотя выбрал на роль Сатаны фигуру, типологически очень схожую с главным советским штабистом: блестящ, тщеславен, отличается европейским лоском, красавец, любимец интеллигенции… Путин ограничился тем, что дал Ходорковскому восемь лет. Но всех соратников Ходорковского (как и всех единомышленников Тухачевского) собирается репрессировать, да уже, собственно, и начал. Некоторые надеются, что дело ограничится Ходорковским, но надеются, по-моему, напрасно – ибо здесь (см. предыдущий квикль) в дело вступают иные силы, не зависящие от злобной воли Путина. У нас стоит начать – как всем уже понравилось, и дальше машина заработала по привычному сценарию.

Открытым остается вопрос о том, хотел ли Тухачевский всей полноты власти, огранизовывал ли он заговор военных или все это чистый самооговор. Не ясно также, желал ли Ходорковский установить парламентскую республику, или Белковский со своими стратегами зря бил в колокола. Достоверных сведений нет: показания Тухачевского добыты под пыткой, письма Ходорковского вряд ли написаны Ходорковским (да из них почти ничего и не понятно). Остается гадать на кофейной гуще, то есть исходить из логики их действий. По этой логике Тухачевский не мог не понимать, до какой степени Сталин в самом деле бездарен как стратег; по этой же логике Ходорковский не мог не желать экспансии. Хотели ли они власти? Думаю, это весьма вероятно. Полагали ли при этом, что хотят не личного всевластия, а блага для России? Почти убежден. Привело бы это к гибели страны? Не уверен, но думаю, что в России Ходорковского места для меня не было бы и все кризисные процессы, которые полным ходом шли в России девяностых, в открытой России Ходорковского многократно ускорились бы. Иное дело, что Тухачевского после пыток расстреляли, а Ходорковский сидит в чрезвычайно тяжелых условиях, и высказывать такие версии как-то не очень комильфо с либеральной, да и с общечеловеческой, точки зрения. Главное же – назвать аресты Тухачевского и Ходорковского благом для России никак не получается вот по какой причине: с арестов Тухачевского, Якира, Эйдемана и других фигурантов “процесса военных” началась вакханалия настоящего, большого террора. Так было в тридцать седьмом, и нет никаких оснований полагать, что в 2006, 2007 или 2012-м что-то кого-то остановит. Так что альтернатива, сами понимаете, небогатая. Правда, сталинская Россия все же уцелела и выиграла войну, но, повторяю, нет достоверных данных о том, какой была бы Россия Тухачевского (Ходорковского). Может, она и войны бы не допустила?

Тут есть совпадения буквальные, разительные: чтобы Враг в своей гордыне окончательно позабыл о самоограничении, надо подтолкнуть его к власти, показать свою слабость, фактически спровоцировать: Сталин 7 мая 1932 года направляет Тухачевскому… покаянное письмо! “Я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма – не совсем правильны… Не ругайте меня, что я взялся исправить недочеты моего письма с некоторым опозданием”. Речь идет о пересмотре сталинского (резко негативного поначалу) отношения к плану Тухачевского увеличить армию. Разумеется, ни в каких собственных недочетах Сталин образца 1932 года признаваться уже не способен. Речь идет о том, чтобы поощрить тщеславного и незаурядного человека, вызвать то самое “головокружение от успехов”, которое он с таким усердием разоблачал в других. Нет сомнений, что и главе ЮКОСа с той же целью создавали режим наибольшего благоприятствования; Панюшкин, кстати, подчеркивает, что Ходорковский девяностых резко отличался от Ходорковского двухтысячных – был полноват, лицо имел обрюзгшее, носил усы, отличался неразговорчивостью. Впоследствии он сбрил усы, научился носить хорошо сшитые костюмы (хорошо сшитый костюм в книге Панюшкина – непременный спутник положительного героя), стал разговаривать, демонстрировать слайды (отчего-то все выступления и доклады героя в книге названы “презентациями”; термин неслучайный, если вдуматься, и далеко не сводящийся к кальке power point presentation). Тухачевский тридцатых годов тоже кардинально отличается от победителя кронштадтского и антоновского мятежей. Он Блока цитирует, о манерах думает… В общем, Ходорковский времен “Открытой России” примерно так же соотносится с Ходорковским времен первоначального накопления, как замнаркома обороны (1932) с героем расказачивания (1922). У обоих руки не совсем чисты, мягко говоря, хотя на фоне прочей элиты оба выглядят вполне цивилизованными персонажами. Вопрос в их истинных целях – и последствиях их реализации.

Говоря о том, что Ходорковский – это Тухачевский сегодня, я не ставлю себе цели расставлять моральные акценты: в циклической, механистической истории разговор о морали вообще излишен, как, например, в физике. Не о морали речь, а лишь о важной черте к характеристике текущего момента: Михаил Борисович слишком похож на Михаила Николаевича. Он даже его ровесник: Тухачевскому на момент ареста было 44 года. Недалеко до следующего важного совпадения – до обострения конфронтации с кем-либо из вероятных противников: Тухачевского оклеветала германская разведка, а Панюшкин подчеркивает, что Ходорковского сдавали не без прямого участия американцев (поскольку именно им было невыгодно задуманное им строительство нефтепровода в Дацин). В общем, хоть все и вырождается, но маршрут движения, кажется, предрешен – лишь бы и масштаб грядущего военного противостояния уменьшился в той же пропорции, в какой Путин уступает Сталину по всем параметрам, включая омерзительность. Вопрос же о том, в какой степени Ходорковский и Тухачевский заслужили свою трагическую участь, кажется мне излишним. В истории, развивающейся по нашей модели, нет понятия вины – поскольку все персонажи взаимозаменяемы. Панюшкин может сколько угодно упрекать олигархов и политиков в том, что они не поддержали Ходорковского, но и Блюхер осуждал Тухачевского, и прочие жертвы 1938 года спешили отмежеваться от жертв 1937 года. И, если на то пошло, нет никакой гарантии, что Ходорковский отважно бросился бы на защиту Абрамовича, окажись тот на его месте. Во всяком случае, в 2000 году никакого голоса в защиту Гусинского и НТВ со стороны ЮКОСа не доносилось, а что “Мост” получал от ЮКОСа кредиты, так ведь в залог он оставил свое здание в Палашевском, которое ЮКОС и забрал. Что тут было первично – желание помочь коллеге, попавшему в беду, или намерение воспользоваться его нелегкими обстоятельствами, – сказать трудно. Оснований делать из Ходорковского знамя оппозиции, надежный противовес Путину, не больше, чем оснований видеть в Тухачевском врага сталинской диктатуры. Ключевое слово тут, увы, не “диктатура”, а “сталинская”. Что до терпимости к инакомыслию – в этом смысле, кажется, обе жертвы ничуть не предпочтительнее сатрапов, и об этом мы можем судить вполне компетентно: свидетельств о политике Ходорковского во главе ЮКОСа и Тухачевского во главе ЛенВО более чем достаточно.

Наконец, я весьма далек и от того, чтобы видеть в Путине надежную альтернативу Ходорковскому. Положим, ни идеология “Открытой России”, ни стиль и тон апологетов Ходорковского, ни русский либерализм как таковой не устраивают меня категорически – в случае их победы мне окончательно расхотелось бы оставаться в профессии. Но и при Путине, увы, это желание слабеет не по дням, а по часам. Дело не в том, кто взлетает на качелях. Дело в самом их устройстве.

Этот квикль – юбилейный и вдобавок новогодний. Было бы странно не поздравить читателей с Новым годом, но дело в том, что он не такой уж и новый. Так что поздравлять не слишком хочется. Хочется пожелать стойкости и даже, если угодно, стоицизма. И отсутствия иллюзий. А еще – поблагодарить постоянного читателя за то, что он прочитал вот уже 80 квиклей и, бог даст, прочитает еще.