Идея перехода от президентских республик к президентско-парламентским формам правления начинает быстро овладевать умами политиков постсоветских государств. Не успели российские государственные мужи хорошенько разогреться на дискуссии о целесообразности создания правительства, формируемого парламентским большинством, как их успел опередить президент соседней Украины Леонид Кучма, заявивший в ежегодном послании Верховной раде о начале масштабной политической реформы, стержнем которой и будет передача части президентской власти правительству.
Конечно, скептики могут объяснить эти совпадения простой случайностью. Дескать, что на Украине, что в России у разных влиятельных политических сил сейчас появились собственные резоны поэксплуатировать эту тему на публике. У кого-то чисто конъюнктурные, “пиаровские”, у других более серьезные.
На первый взгляд вроде так оно и есть. Действительно, вполне вероятно, что президент Кучма глубоко уверовал в то, что новая конструкция власти обеспечит ему гарантии безопасности после ухода на заслуженный отдых. Российским же “единороссам” тема ответственного правительства нужна как воздух, чтобы доказать общественному мнению, что они не партия думских клакеров, а серьезные политики, знающие, как обратить предвыборные обещания в практические действия кабинета министров. Кремлевские чиновники лояльно относятся к этой идее потому, что прекрасно осознают: как и в старые добрые времена, список министров будет формироваться на Старой площади, а парламентарии, следуя “генеральной линии”, лишь проштампуют его. Так что пусть думцы из прокремлевского большинства выдвигают смелые предложения, надо же чем-то завлечь избирателя в условиях скудной свежими идеями избирательной кампании.
Непростые ситуации у постсоветских политиков возникают не в первый раз. Но ранее у них не наблюдалось столь устойчивого интереса к теме фактического сокращения президентских полномочий. Значит, за нынешним всплеском стоит нечто большее, чем текущие политические интриги.
После распада Советского Союза институт сильной президентской власти, взявшей на себя львиную долю властных полномочий, появился в большинстве бывших “братских” республик не случайно. В начале 90-х доставшиеся в наследие от коммунистической эпохи политические и социальные институты стремительно рушились, государственная организация разваливалась на глазах под напором коррупции и натиском претензий со стороны различных общественных сил, ставивших перед нею невыполнимые требования. Институт президентства при всех своих минусах выглядел последним островом стабильности в нарастающем море хаоса. Именно поэтому стремительно терявшие доверие избирателей парламенты предоставляли обладателям наивысшей должности расширенные и прочие дополнительные полномочия “для осуществления реформ”, а на самом деле для удержания ситуации под контролем.
Был тогда еще один важный фактор, способствовавший наделению института президента полумонархическими полномочиями. Постсоветские элиты в России или на Украине, в Закавказье или в Центральной Азии стремились в сжатые исторические сроки стать новым классом собственников. Рассосредоточение реальных полномочий между разными центрами власти могло лишь затянуть этот процесс до бесконечности. Достаточно вспомнить многочасовые и подчас совершенно бессмысленные дебаты в бывшем Верховном Совете России. На этом фоне выбор президентской республики, в которой глава государства становился бы верховным арбитром, чьи решения воспринимались бы как окончательные и не подлежащие пересмотру, представлялся постсоветским элитам оптимальным. Заодно этот институт становился для них и гарантом того, что “улица”, не получившая серьезных материальных преимуществ от перехода к демократии, не воспользуется противоречиями между ветвями власти, чтобы вмешаться в процесс раздела собственности, как это было в октябре 1993 г. в Москве.
Но за прошедшие годы ситуация сильно изменилась. Постсоветские элиты, проведя в своих странах масштабные приватизации, стабилизировав общественную обстановку, заметно укрепились. Теперь для поддержания своего господства им вовсе не нужно уповать лишь на единоличную власть главы государства. У них в распоряжении имеются огромные финансовые ресурсы, которые в случае необходимости можно бросить для погашения социальных конфликтов, хитроумные политические технологии, эффективный PR, предвыборные манипуляции и многое другое. Внутри же элиты сложились устойчивые группы интересов, которые хотели бы обсуждать спорные вопросы, продвигать те или иные долгосрочные проекты через стабильные согласительные механизмы. Для этих целей желательно иметь несколько центров принятия решений. Так надежнее. По крайней мере, в этом случае исключается гипотетическая ситуация, что какая-то одна группа, заняв ключевые позиции вокруг президента, начнет всем диктовать свою волю.
Переосмысление своих интересов в контексте новых реалий, очевидно, и направляет творческую мысль политиков в постсоветских государствах на поиск новых, отвечающих этим реалиям формулам организации власти. Несмотря на все трудности и зигзаги на этом пути, которых, наверняка, будет еще немало, процесс, что называется, пошел. Так что не нужно удивляться, если вдруг в один прекрасный день “белорусский батька” Лукашенко или даже Туркменбаши выступят в своих странах с революционными предложениями перехода к смешанной президентско-парламентской форме правления.
Элитам теперь выгоднее иметь несколько центров принятия решений.
