Локомотивным брендом пиар-кампании фильма «Русское» стал популярный бунтарь Эдуард Лимонов.
Полнометражный дебют Александра Велединского — вольная экранизация отрывков харьковской трилогии писателя («Подросток Савенко», «Молодой негодяй» и «У нас была великая эпоха») — вышел в прокат на прошлой неделе, но фильм уже «прокатили» на фестивалях. «Дебют» на ММКФ и приз Гильдии киноведов и кинокритиков на выборгском фестивале «Окно в Европу» — все-таки больше зрительское признание в любви к отчаянной интонации фильма, чем награда спотыкающейся между иронией и лирическим пафосом режиссуре. С головой нырнувшего в роль Эди-беби выпускника Щепкинского училища Андрея Чадова (старшего брата звезды молодого российского кино Алексея Чадова) кинокритики номинировали на «Золотого овна», но за главную мужскую роль года не признали.
Фильм снимали на родине Лимонова — в Харькове. Мучались в поисках «убитой фактуры»: альпинисты занавешивали кондиционеры, снимали со зданий рекламу. Режиссер, явно ностальгирующий по своему дворовому детству в Нижнем Новгороде, сделал сагу о происхождении вечных «17 лет» каждого советского провинциала.

В биографии Велединского (интервью с режиссером см. в № 45 «Новой газеты» за 2004 год) — удачный каннский дебют с короткометражкой «Ты да я, да мы с тобой», звездный сценарий «Бригады» (о том, что закона нет), потом сериала «Закон» для Первого канала (о том, что закон есть). Между этими проектами — сценарий «Дальнобойщиков», героям которого закон параллелен. Но очевидно, что личным персонажем для Велединского стал харьковский паренек — от которого до лидера нацболов и политзаключенного те же сотни страниц литературы и законопроектов, что отделяют 59-й год — год действия картины — от заигрываний нового российского кино со стилем ретро.
Мятущийся от безответной любви к жизни 16-летний Эд читает свои стихи на площади, пока его друг Саня чистит карманы восхищенной публики. Эд хлещет портвейн в компании деклассированных элементов, влюбляется в первую девочку района, которая хочет в ресторан и презирает его за бедность. Грабит кассу, пилит вены и проводит большую часть фильма в психушке, где сосед по палате (Виктор Раков), конченый интеллигент, пишущий письма к Данте на обложке «Нового мира» и отколупывающий плитку в ванной, устраивает ему поэтические семинары. Сюжет упаковывается в строфу того же автора:

Я тогда называл свою маму дурой.
С отцом ни полслова не говорил.
Я был ворюгой. Дружил с физкультурой.
И Блока читал. И винищу пил.

Сквозь обшарпанные стены красных домов и отколупанный кафель в «дурке» просвечивает бродячий сюжет русской литературы — роман не воспитания, но взросления. Дело не в биографической экранизации, а в выпирающих сгибах сюжета — нервных, колючих, бунтарских. Велединский поселил героя в знаменитой психушке — где «залечили» Гаршина, Врубеля и Велимира Хлебникова. Откуда крылатое: «Сабурка» в нас иль мы в «Сабурке»?».
На хрестоматийный вопрос: «Стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить», подросток Савенко рубит сплеча: «Стоит того, чтобы с ней расстаться» — и лезет на колокольню. Молится по-блоковски («Грешить бесстыдно, непробудно,/ Счет потеряв ночам и дням,/ И, с головой от хмеля трудной,/ Пройти сторонкой в божий храм) — о том, чтобы «жизнь была необыкновенной».
Неровный, с лохматыми швами монтажа и обрезками сериального формата — фильм Велединского срезонировал. А значит — появился вовремя. Почему же о свежей премьере хочется говорить под рубрикой «Кино, которое мы потеряли»?
Велединский (несомненно, «обчитавшийся» в свое время Лимоновым) не профессиональной рукой сценариста, а шестым чувством вечного подростка сделал то, что не сложилось ни у Сукачева в «Кризисе среднего возраста», ни в «Нежном возрасте» мэтра Соловьева, ни у многих других, снимающих поколенческое кино, — про путь шпаны к университетам большого города. В «Русском» присутствует то легкое дыхание, которым биографически расплачиваются за известность, за непробиваемую броню социального статуса, за сложившуюся — а не разлетевшуюся — жизнь.
Соцзаказ на этот фильм — от поколения подростков, у которых не случилось своего Достоевского. Поколения мальчиков 90-х, которых родители не пустили к Белому дому, мальчиков очень талантливых — пока еще непонятно в чем.
Самые талантливые мальчики моего курса — не те, кто работает в центральных изданиях или мелькает в ящике с репортажами из горячих точек. И не те, кто открыл свою типографию или получил премию «Дебют». Лучшие мои однокурсники так ничего и не написали. Один уже пару лет не возвращается из Индии, другой — из наркотических трипов спальных районов. А самый яркий делит жизнь, остающуюся от сезонных обследований в «дурке», между мутными манифестами собственного литературного движения и митингами нацболов. На первом курсе они читали вслух — себя и Лимонова.
Мода на ретро, которая начиналась для моего поколения с октябрятских значков на косухе, — проросла фантомной болью отсутствующей государственной идеи. Эти ребята могут шагать вместе или орать в матюгальник под изолятором «Лефортово» — идти им не за кем. Убегая от себя, они истерически мотаются по всему свету от Ибицы до Владивостока, прыгают с парашютом и убиваются на сноуборде. И некрасиво плюют в клетки зоопарка — будто звери виноваты, что кому-то там в городе Энгельс не пишутся стихи под небом в клеточку.
Алексей Чадов — о прототипе своего героя: «Лимонов нравится мне как писатель. Но я не люблю мат. Хотя, может, немодно в этом признаваться». Лимонов — о ребятах из НБП: «Они даже не знают о расстреле Белого дома — я им рассказываю…». И о практическом смысле экранизации: «Если после премьеры в организацию придут еще несколько десятков молодых людей — буду рад».
Пока в Харькове лепили фильм, закрыли источник финансирования — канал ТВС, и из телесериала сделали полный метр. Лимонов, листавший сценарий в «Лефортове», вышел в публичную жизнь — и сразу «К барьеру», стал образцово культовым героем, интервью с опальным революционером заглянцевели в журналах.
«Должен ли настоящий писатель посидеть в тюрьме?» — спрашивали киногероя на пресс-конференции перед премьерой.
«Вопрос этот очень русский, — отвечал Лимонов. — Сами посидите и узнаете».

Наталия САВОСЬКИНА