19 июня Василю Быкову исполнилось 78 лет. Вся его жизнь была вопреки – вопреки тому, что происходило в СССР тогда и происходит в Беларуси сегодня. Началось все еще в 60-х годах, когда главный печатный орган страны – газета “Правда” – опубликовал “разоблачительную” статью против Быкова.Тогда в доме писателя неизвестные выбивали окна, а в школах говорили, что Быков – едвали не враг советского народа. Сегодня преследователи писателя идут еще дальше -они призывают вообще не печатать народного писателя Беларуси.

60-е

Быков живет в Гродно, работает в “Гродненской правде”. Если в большом городе можно “раствориться”, то в провинции ты у всех на виду, практически каждый твой шаг известен, и каждый раз он может истолковываться совершенно диким образом. Сам Быков позже скажет: “Жизнь художника в провинции – это особая жизнь. И хотя она несет какую-то иллюзорную свободу, тем не менее налагает на личность множество ограничений, связанных с провинциальным укладом, с отношением местного начальства, которое, в отличие от столичного, гораздо жестче и невежественнее. И потому жизнь провинциального писателя проходит главным образом в преодолении давления со стороны партийного и другого руководства”.

Быков тогда находился под особо пристальным вниманием. В школы приходили люди в штатском и рассказывали ученикам (в том числе и в той школе, где учился младший сын писателя), что Быков – пособник немецких реваншистов и враг советского народа. Такие “профилактические” беседы имели результат: супругу писателя Надежду Андреевну, учительницу, со словами “Жена врага народа!” ученики закидали помидорами, неизвестные бросали в окна быковской квартиры камни.

В то же время местная интеллигенция была благожелательно настроена по отношению к земляку:

Тут штодзень дымiць азотнатукавы, Копаць iндустрыi несучы. Тут штодзённа Быкава застуквалi Абласнога рангу стукачы…

Быкова регулярно поносит пресса. Сам писатель признается однажды Ольге Ипатовой, также жившей в то время в Гродно: “Была или нет против меня новая статья в газете, я узнаю по тому, здоровается сегодня со мной редактор или отворачивается:” Уже тогда Василь Владимирович получил предложение из-за рубежа покинуть СССР. Но не принял его…

Основная причина начавшейся травли 40-летнего писателя такова: осенью 1965 года в журнале “Маладосць” вышла новая быковская повесть “Мертвым не больно”, в 1966-м ее опубликовал “Новый мир”. Именно это произведение наложило отпечаток на всю последующую судьбу писателя – с публикации повести началась, как скажет сам Быков, “большая литературная драма”: поднялась на дыбы сначала российская, а потом и белорусская пресса, созывались “народные сходы”, появились “письма протеста”. Быкова едва не еженедельно вызывали на “проработки” в Комитет госбезопасности и обком партии, приглашали в Минск на “профилактические” беседы к зампредседателя КГБ генералу Русаку, давили по линии Союза писателей. То был момент истины, способствовавший выявлению настоящих друзей и настоящих врагов Быкова. Одним из истовых и “профессиональных” быковских врагов стал некто Севрук. О первых шагах будущего аппаратчика ЦК КПСС, неотступно преследовавшего Быкова не один десяток лет, рассказывает секретарь Союза писателей Москвы Валентин Оскоцкий:

– В журнале “Маладосць” появляется повесть Василя Быкова “Мертвым не больно”. Возбужденный аспирант Севрук носился по общежитию с журналом под мышкой, назойливо взывая едва ли не к каждому встречному: “Давай почитаю! С листа. Вслух. Остро… Разоблачительно…” Спустя несколько месяцев “Мертвым не больно” напечатал на русском “Новый мир”. Оперативно откликнувшись, бдительная “Правда” заклеймила ненавистный ей журнал за публикацию повести, о которой “надо сказать прямо и бескомпромиссно как о неудаче автора”. “Эта неудача – следствие серьезных идейно-эстетических просчетов писателя”. Под статьей подпись: В. Севрук. (Опубликовано 27 апреля 1966 г. – С.Ш.) Нужно ли разъяснять, что значило в пору развитого социализма с его откатом к сталинистскому реваншу написать да еще опубликовать идейно порочное произведение?..

Кстати, сам писатель, отвечая однажды на вопрос: “Часто ли человек как таковой удивлял вас своей низостью?” – буквально сказал: “Если отвечать кратко и популярно, то – всю дорогу”. Однако у Быкова были и есть друзья. Так, белорусского писателя поддержал в то сложное время Александр Трифонович Твардовский, ободривший его в письме: “Все минется, а правда останется”. И именно друзья вступились за Быкова, когда в конце 60-х годов уже “Советская Белоруссия” опубликовала письмо генералов, резко критиковавших Василя Владимировича за то, что, показывая трагические стороны войны, он тем самым будто бы принижает героизм советских людей.

Вспоминает давний друг Быкова, поэт Геннадий Буравкин:

– В то время бытовало такое осуждаемое понятие как “окопная правда”. Мол, это не вся, узкая правда про войну, а настоящая правда – где-то там, в генеральных штабах. Генералы считали, что Быков недооценивает их подвиг. Как будто писатель, показывавший подвиг рядовых, мог обидеть тех генералов! И тогда мы, группа писателей – Анатоль Вертинский, Иван Чигринов и Нил Гилевич (позже к нам присоединился Алесь Адамович), – написали в ЦК КПБ письмо в защиту Быкова. И с этим письмом мы пошли по белорусским коллегам.: Я до сих вспоминаю об этом с некоторым трепетом. Ведь под тем коллективным и непозволительным письмом поставили свои подписи Михась Лыньков, Аркадий Кулешов, Иван Мележ, Янка Брыль: Одно дело, когда письмо подписывали молодые, – это было само собой разумеющееся. Подписи же наших классиков, как теперь понимаю, значили многое не только для нас, но, думаю, были непростым решением и для этих седовласых мэтров. Для них это был действительно мужественный гражданский поступок: В результате мы собрали около восьми десятков подписей. Конечно, были и те, кто отказался подписаться – испугавшись, они говорили: “Быкова так ругать нельзя, но у него же есть недостатки:” Некоторые предупреждали: “Хлопцы, не надо этого делать! Подобные коллективные письма “наверху” не любят”.

Кстати говоря, Михася Лынькова потом несколько лет не будут пускать за рубеж. Конечно, причину ему прямо не назовут, однако намекнут – не стоило подписывать кое-какие письма. Самого же Буравкина, когда он станет корреспондентом “Правды” по Беларуси, в ЦК КПБ начнут попрекать дружбой с Быковым – мол, почему вы, Геннадий Николаевич, приезжая в Гродно, первым делом идете не в обком партии, а к человеку, к которому у нас существуют о-о-очень большие претензии? Но Буравкин ответил: “К Быкову я прихожу по дружбе, а по службе иду в обком”. И руководство самой “Правды”, к его чести, защитит своего корреспондента – отвечая на претензии в адрес Буравкина, оно парирует: “Может быть, он говорит с Быковым как раз о тех вещах, которые послужат улучшению его произведений?”

Из разговоров с Василем Быковым

– Пыталась ли власть купить вас? Поступали ли предложения о сотрудничестве со спецслужбами? Или, скажем, написании повестей на “заданную тему”?

– В конце 60-х годов при очередной проработке я был вызван “на профилактику” к заместителю начальника белорусского КГБ, и тот после длительного разговора предложил мне исправиться: написать апологетическую повесть о чекистах. Я обещал подумать и стал тянуть время. Конечно, повесть я не написал, что не помешало, однако, московскому журналу “Знамя” поместить анонс с объявлением “о скорой публикации новой повести о чекистах. Автор – В. Быков”.

(Повесть о чекистах потом все-таки появится – вместо Быкова ее довольно быстро напишет другой писатель.)

Тогда же состоялся съезд Союза писателей, на котором выступал и Василь Быков. В начале своей речи он сказал, что многие ждут от него такого же покаяния, какое сделал Гоможо, китайский философ, публично признавший свои идеологические просчеты. Но Быков заявил, что не намерен выступать в том же духе: Речь была честная, с чувством собственного достоинства и потому – вызывающая. По этой причине она не была напечатана ни в каких съездовских отчетах. Зато сразу попала в так называемые “списки”, которые пошли по рукам сначала в Минске, а затем и в Москве.

70-е

Несмотря на наступившее после хрущевской “оттепели” “похолодание”, Быков работает, по его собственному определению, “с воодушевлением – от намерения перехитрить цензуру”. Но спустя годы заметит: “Наивные иллюзии!” Следует, впрочем, сказать, что две его повести, опубликованные в “Новом мире” (“Мертвым не больно” и “Атака с ходу”), вышли с малыми потерями, а “Круглянский мост” – вообще без купюр. Правда, та же “Атака с ходу” потеряла авторское название – на белорусском языке повесть известна как “Праклятая вышыня”, но в редакции сочли, что в слове “проклятая” заложен негатив, поэтому дали нейтральное название. Тогда же, в 70-х, кинорежиссеру Игорю Добролюбову не позволили экранизировать “Сотникова”. Он вспоминает:

– Когда в печати появилась повесть “Сотников”, я сразу же поехал в Гродно к Быкову. И Василь Владимирович после наших разговоров написал специально для меня сценарий. Но нас очень аккуратно “зарезали”. Дело в том, что кто-то очень хитромудрый придумал, что “Сотников” – это повесть о гражданской войне в период Великой Отечественной…

Из разговоров с Василем Быковым

– Время вашего творчества хронологически совпало с периодом так называемого соцреализма. Наложил ли этот “литературный метод” отпечаток на манеру вашего письма?

– Конечно. Хотя до сих пор нет бесспорного определения соцреализма, я это понятие связываю с государственной системой подавления. Я не мог писать так, как того хотел. На пути моего “хотения” были редактура, цензура, критика да и общественное мнение, которое в массе было довольно консервативно. Сколько приходилось выслушивать всяческих нотаций не только от цензоров и редакторов, но и от читателей! Мол, что-то изображено неправильно, или, скажем, писатель льет воду на чужие мельницы!.. Если мы оглянемся на творчество таких выдающихся мастеров литературы, как Алексей Толстой и Михаил Шолохов, и других, в чьих художнических способностях мир не сомневается, то увидим, насколько стеснено было их творчество, ограничено их мировоззрение. И все это благодаря государственной системе соцреализма.

Но практически принципы соцреализма выражались не в каких-либо постулатах (постулаты как раз были иногда вполне приемлемы – например, требование писать правду о жизни), но больше в той тирании, которая следовала на уровне публикации и после нее. Если мне удалось в то время кое-что напечатать, то лишь благодаря особой позиции журнала “Новый мир” и его главного редактора Александра Твардовского. В Беларуси меня постоянно поддерживал главный редактор журнала “Маладосць” Пимен Панченко. Но всякий раз после очередной публикации (“Мертвым не больно”, “Атака с ходу”, “Круглянский мост” и др.) следовала многолетняя кампания проработок на всех уровнях.

– Когда вам указывали на ваши “ошибки”, вы что-то исправляли?

– Если я не реагировал непосредственно (хотя я не мог этого не делать, поскольку “ошибки” подчеркивались красным карандашом и произведение не пускали в набор, пока подчеркнутое не исправлялось), то при работе этот незримый редактор всегда присутствовал. По существу, происходила трудная борьба с внутренним цензором.

В 70-е особо ополчилась на Быкова литературная критика. Вот лишь некоторые выдержки. “Писатель ведет читателя по обочине войны”, отсюда – “узость обозреваемой позиции” (И. Кузьмичев). “Автор тяготеет к изображению необычных военных историй, замкнутых, оторванных от общего фронта эпизодов, предлагает весьма искусственные, заданные комбинации неубедительных фактов, склонен использовать материал войны только как фон для абстрактных морально-нравственных категорий” (А. Петелин). “Ремаркизм подчас проявляется и в нашей молодой прозе. В каждом последующем произведении В.Быкова после его ярко вспыхнувшей “Третьей ракеты” мы найдем отголоски этого влияния. А это свидетельство не силы писателя, но его слабости. И слабость эту прежде всего обусловливает однажды выбранный автором герой, с которым он, вероятно, бессилен проститься решительно и навсегда, чтобы выйти на генеральную линию советской литературы в освещении Великой Отечественной войны! (Бор. Леонов).

После разгрома в “Правде” повесть “Мертвым не больно” не публиковали 20 лет. Критик Игорь Дедков вспоминает по этому поводу:

– Ее (повесть “Мертвым не больно”. – С.Ш.) боялись и не переиздавали. И писали о ней, разумеется, мало: не велено было писать. То есть, конечно, пишите, если хотите, но печатать запрещено: Чтобы лучше почувствовать, что произошло с повестью, нужно представить себе идеологическую ситуацию в стране, управляемую малоподвижными, догматическими и трусливыми умами. Наиболее эффективным и демократическим способом управления была публикация статьи в “Правде”, возражать которой не полагалось. Статья могла быть подписана любым именем, известным и неизвестным, и сила ее была не в авторитете имени, не в авторской логике и таланте, а всего лишь в том, что она явилась именно на этих могущественных непорочных страницах и, надо полагать, в должный час. Резонанс был велик и долог, особенно когда его подкрепляли организационной работой в центре и на местах.

А прорабатывали Быкова на всех уровнях, за глаза или, как говорится, прямо в лоб. Верный быковский друг Рыгор Бородулин вспоминает, что однажды Василя Владимировича уже так достали, что, обычно спокойный, писатель на одном заседании не выдержал и послал записку в президиум – одному писателю-земляку, работавшему в ЦК КПБ: “Далеко пойдешь, подлец, но плохо кончишь”: Что же касается “Мертвым не больно”, то о по сути запрещенной повести быковские преследователи не забывали никогда. И вспоминали о ней порой совершенно неожиданным образом. Свидетельствует В. Оскоцкий:

– В 1979 году в книжном приложении к журналу “Дружба народов” выходил том избранной прозы Василя Быкова “Дожить до рассвета”. Завершался он моим послесловием. Стремясь хоть задним числом заступиться за “Мертвым не больно”, я привел в статье слова Твардовского о правде, которая непременно останется, когда все минется. И сопроводил их эзоповым рассуждением о том, что по прошествии стольких лет пора бы эту повесть, ни разу не издававшуюся после “новомировской” публикации, перечитать заново, непредвзято, без сиюминутного, как поначалу, раздражения. Вычитал верстку, подписал сверку, дождался сигнала и, умиротворенный, уехал в отпуск. Возвращаюсь через месяц – обухом по голове: книга задержана, отпечатанный тираж свозится в Москву и из послесловия выдираются страницы. Те самые, где речь о “Мертвым не больно”…

Книгу задержал Севрук. Правда, его распоряжение было саботировано: запретные страницы выдрали лишь в пятой части 220-тысячного тиража. Нечто подобное повторилось позже, когда “Советский писатель” издавал монографию Л. Лазарева о Быкове. Книгу, подписанную к печати, остановили на выходе с тем же требованием – изъять авторские суждения о “Мертвым не больно”, если они не отвечают “правдинской” статье 1966 года. Как замечает В. Оскоцкий, на счету Севрука и указание исключить неугодную повесть из уже сверстанного собрания сочинений писателя, выходившего в Минске. Возмущенный самоуправством директор издательства “Мастацкая лiтаратура” Михаил Дубенецкий послал телеграмму Суслову и Зимянину: “Иезуит Севрук травит писателя с мировым именем Василя Быкова”.

Однако эти события восходят уже к 80-м годам, записи о которых в своем дневнике оставил сам М. Дубенецкий (дневник этот до смены руководства публиковал журнал “Полымя”).

80-е

В мае 1982 года Михаил Федорович Дубенецкий записал в дневнике: новая быковская повесть “Знак бяды” будет опубликована в журнале “Полымя” полностью (после слова “полностью” Дубенецкий поставил восклицательный знак). Это предложение внес Иван Пташников, посчитавший, что хотя повесть – вещь острая, однако ничего крамольного в ней нет. “Можно опубликовать, если пропустит Главлит”, – сказал Пташников. Быков, узнав об этом, только заметил: “Что бы все это значило?”

Удивляться было чему, ведь Быков, конечно, не мог забыть, как на редколлегии того же “Полымя” разносили в пух и прах одну из его повестей – автора специально вызвали тогда из Гродно в Минск. Кстати, это единственная история, за которую верному быковскому другу Рыгору Бородулину стыдно по сей день. Он вспоминает:

– Разбирали то ли “Круглянский мост”, то ли “Сотникова”. И хотя я работал тогда в журнале “Полымя”, однако членом редколлегии не был. Кроме того, хорошенько выпил. Когда же на Василя начали нападать, я ничего не сказал – ни “за”, ни “против”. За что мне неловко перед ним и сегодня. Правда, позже я объяснял Василю, в чем же дело: во-первых, я не имел права голоса, а во-вторых, если пьяный начнет защищать, то это тоже не защита. Но Василь только махнул рукой – он не акцентировал на этом внимания…

Тем не менее “Знак бяды” в журнале “Полымя” вышел. К тому же Дубенецкий подписал-таки к печати 4-й том собрания сочинений – с “Мертвыми:” Правда, Главлит БССР “попросил” об одной жертве – выбросить следующий абзац:

“- Што глядзiш? Асуджаеш? Так? Асуджаеш? Дванаццаць на дзвесце, думаеш, дзе? У зямлi. I думаешь, злачынцы? Дудкi! З палону папрыбягалi. Не ўсядзелi да канца вайны. Во! Хто сёння ў героях? Брэсцкая крэпасць i так далей! А я чацвярых з Брэсцкай крэпасцi на Сандамiрскiм закапаў. Во? Тады не пыталiся, як у палон здаўся. Пыталiся, чаму не застрэлiўся. Ясна? Ты, чыгуначнiк! – амаль абразлiва заканчвае ён”.

Странный, конечно, выбор – в принципе повесть “следовало” исполосовать вдоль и поперек. И Дубенецкий, понимая это и чтобы спасти большее, согласился выбросить этот абзац, предварительно связавшись с Быковым. “Оба едва не шокированы счастливым окончанием дела, – запишет Михаил Федорович. – Договорились согласиться (а куда денешься?), попросить оставить только начало (пять слов) и конец (шесть слов) этого абзаца”. В результате разрешение на публикацию получено, и Дубенецкий напишет в письме к Валентину Распутину: “:Не могу не поделиться также радостью, под впечатлением которой сейчас находятся друзья В. Быкова: на днях вышел в свет последний том его собрания сочинений, в котором наконец-то издана повесть “Мертвым не больно”. Инициатива этого предприятия принадлежала мне, синяки и шишки – тоже (принимаю их как высшую государственную награду)”.

К слову сказать, кажется нелепым, но даже в 6-томном собрании сочинений, вышедшем в 1992-1994 гг., подцензурного абзаца: тоже нет. Что же касается госнаград – преследователи Быкова не раз любили пенять ему на то, что он-де получил от советского руководства не одно звание. И, действительно, почему власть “церемонилась” с писателем? Лучшее объяснение дает опять же М. Дубенецкий: “Василь Быков – действительно великий писатель нашего времени. Он имеет немало официальных советских регалий – народный писатель, лауреат Государственных премий СССР и БССР, депутат: Правда, тут есть “небольшой” нюансик: все регалии и почести даются ему властями не от души, а чтобы приручить его и показать миру, что Быков совсем не преследуется за свои отличительные эстетические принципы, за свой отличительный гуманизм, который не укладывается в рамки традиционного тупого социализма. Ему никогда не доверяли даже наименьшей руководящей должности”.

Впрочем, есть еще одна сторона медали: именно в те годы Быков мог получить Нобелевскую премию. Однако этого не случилось именно по причине того, что на писателя, по ироничному замечанию Рыгора Бородулина, советских наград и званий навешали, как хомутов на коня. Во времена “холодной войны” это был веский аргумент, чтобы советский писатель не был удостоен престижнейшей международной премии. Сам же писатель относился к этим “знакам отличия” без должного пиетета. Вот что в этой связи вспоминает Р. Бородулин:

– Когда Василь был депутатом Верховного Совета, поехали мы как-то в Ушачи – отчитываться перед избирателями. Так вот Быков, достав газету, прочитал материал БелТА о том, что, мол, состоялась очередная сессия Верховного Совета, которая рассматривала такие-то вопросы. После чего сказал: “А теперь будем концерт слушать”. На этом его отчет закончился

Однако и будучи при “регалиях”, Быков оставался практически бесправным. Символично, что, выезжая за границу, всемирно известный писатель находился в состоянии почти полного: безденежья – средств не хватило бы даже на обратный билет (правда, этот обратный билет всегда вынуждали покупать еще в СССР – то была иллюзорная гарантия того, что писатель не станет “невозвращенцем”). Безденежье объяснялось просто: хотя Быкова издавали за рубежом часто (дома у писателя целый шкаф этих изданий), но гонорары через ВААП и Союз книги присваивало государство. Взамен выдавались символические деньги на карманные расходы. Кстати говоря, однажды во Франции с Василем Владимировичем произошел такой забавный случай: французская сторона решила, что раз Быков советский писатель, значит, коммунист. Поэтому и повезли его к руководству компартии, чтобы рассказать о своих делах. Уже в завершение встречи спросили: “Что будет, если мы победим?” Быков ответил: “На первых порах будет тяжело, а потом – нормально”. Ему тут же: “То же самое говорил и ваш секретарь ЦК КПСС по идеологии Капитонов!” Василь Владимирович потом смеялся: “Я сказал, чтобы от меня отцепились, а они – на полном серьезе!”

90-е

Быков входит в оргкомитет БНФ и возглавляет “Мартиролог Беларуси” – общество, занимавшееся реабилитацией жертв сталинских репрессий (кстати, Минюст Беларуси тогда заявил о незаконности создания “Мартиролога”, поскольку были-де не соблюдены требования постановлений ЦИК и СНК СССР от 1932-го и 1935 г.). Писатель не скрывал своих политических взглядов, был известен не только как талантливейший прозаик, но и блестящий публицист. Не случайно практически тайно изданный в 1998 году в Москве сборник его публицистики “Крыжовы шлях” шел к читателю три года – его презентация прошла лишь в 2001-м.

Быков всегда жил, думается, с ощущением чужого дыхания в затылок. Неизвестно, какое досье собрал на народного писателя КГБ. Неизвестно, прослушивался ли его домашний телефон. Но такой любопытный эпизод. Когда в 1990 году Г. Буравкин, оставив пост постоянного представителя Беларуси при ООН, вернулся в Минск, он получил довольно странное неофициальное предложение: поэт может рассчитывать на новый высокий пост, но лишь в том случае, если принародно откажется от дружбы с Быковым. Геннадий Николаевич ответил отказом. “Передайте вашему патрону, – заявил он, – что на свете нет и не будет таких должностей, за которые я мог бы продать мою дружбу с Василем Быковым”.

Тем временем начался очередной период стагнации, теперь уже лукашенковской. После 1994 года новая власть поступала с Быковым просто – его перестали печатать. Совсем. Так, рукопись книги “Сьцяна” пролежала в госиздательстве три года, хотя была отредактирована и набрана. “Мастацкая лiтаратура” удосужилась выпустить сборник избранной прозы народного писателя лишь в 1999-м, когда Быкову исполнилось 75 лет – оставить без внимания юбилей самого известного белорусского прозаика было уже неловко.

Позже в одном из интервью Быков отметит, что в отношении него на телевидении и в официальной прессе началось новое преследование пропагандистского характера. “По воле этой пропаганды, – скажет писатель, – я сделался не только плохим писателем, но и сумасшедшим националистом, который мечтает отобрать у Польши Белосточчину, а у России – Смоленск. В результате этой кампании я потерял некоторых своих друзей из кругов российской демократии, хотя раньше был с ними достаточно близок”. В итоге этой кампании писатель терял и друзей-однополчан, которые однажды даже опубликовали статью под заголовком “С Быковым в разведку не пойдем”. И потому отнюдь не случайно, что в 1998 году Василь Быков, приняв приглашение Финского ПЕН-центра, уехал в Хельсинки. По сути, писателя спасали от преследований по той же программе, что и Салмана Рушди:

Третье тысячелетие

В январе 2000 года Быков был удостоен престижной российской премии “Триумф” и на некоторое время вернулся в Минск – истек срок его полуторагодовалой финской “командировки”. И в эти дни напомнил о себе неугомонный Севрук (впрочем, не только он) – исчезнув из “гэкачепистской” Москвы и всплыв в Минске, бывший аппаратчик ЦК поносил Быкова уже с телеэкрана в дуэте с телекомментатором Ю. Козиятко. После этого эфира рада Союза писателей выступила с заявлением, осуждающим “аморальный и непозволительный, развязный и неуважительный тон участников передачи по отношению к одному из выдающихся сыновей Батьковщины”. Однако по странному стечению обстоятельств из окончательной редакции заявления исчез призыв ко всем творческим союзам воздержаться от сотрудничества с БТ до тех пор, пока Быкову не будут принесены публичные извинения…

Тогда же в “Известиях” выступил Валентин Оскоцкий, призвавший мэра Первопрестольной Ю. Лужкова и председателя российского правительства В. Путина “пригласить в Москву писателя, опального и гонимого у себя на родине”. Российская власть обращение проигнорировала, зато приглашение подтвердила Германия. Так, начиная с 2000 года Василь Быков живет в стране, против которой воевал полвека назад. Письма от него часто приходят в Беларусь вскрытыми и потрепанными. Очевидно, что кто-то очень внимательно читает быковскую корреспонденцию, и это обстоятельство вынуждает писателя иногда указывать вымышленный обратный адрес…

Александр Лукашенко публично признал писателя классиком только в 2001 году, на седьмом году своего правления. Однако через год тот же Лукашенко заявил, что “учился на стихах великого человека Василя Быкова”. Поэтому так и остается загадкой, читал ли глава Беларуси хоть что-нибудь из творчества великого белорусского писателя.

Вслед за президентом выступил депутат Сергей Костян, недавно возглавивший редакционно-издательское учреждение “Литература и искусство”. Новый руководитель литературно-художественных изданий страны считает, что Быков уже “приелся”.

Но дальше всех пошел редактор “Информационного бюллетеня Администрации президента РБ” Эдуард Скобелев, призвавший не давать слова на страницах литературных журналов ряду “политически отсталых” писателей, в числе которых были названы Быков, Бородулин, Гилевич, Законников и Буравкин. Впрочем, Геннадий Буравкин по этому поводу замечает: “Кто такие эти Костян и Скобелев? – завистливые и бесплодные люди. Они не просто возвращают старые времена и порядки – они силком тащат их в день сегодняшний. Но как же можно жить и не учиться?!”

Оказывается, можно. И антибыковская кампания начинает снова разгораться. Как и 40 лет назад. Очевидно, что история ничему так и не научила старых и новых преследователей Василя Быкова. Впрочем: Кто бы знал Герострата, не сожги он одно из семи чудес света?…