Президентское послание Федеральному собранию, в котором выдвинут план удвоения ВВП к 2010 году, то есть ко времени через два года после истечения последнего конституционного срока путинского президентства, дышит почти советской уверенностью в стабильности и преемственности власти. Ясно, что президент не ощущает опасным рубежом не только 2004 год, но и 2008-й. В этом контексте его идея правительства парламентского большинства выглядит на первый взгляд странно. Ведь мы помним, какое большинство было в ельцинских парламентах и какие отношения были между Думой и президентом. Выдвижение этой идеи может значить только одно: Путин совершенно уверен, что ничего подобного не повторится, что Думы впредь будут иметь “правильное”, “ответственное” большинство.

В нашей политической системе безальтернативного президентства идея правительства парламентского большинства значит совсем иное, чем в системах, основанных на ротации власти. Она означает не сужение сферы президентской власти и отдачу власти на откуп игре политических сил (“правительство “Яблока” и СПС пало, и в России к власти пришел левый центр”), а, наоборот, расширение сферы безальтернативности на состав парламента. Это не ликвидация многопартийности (в современном мире страна, переходящая к однопартийности, обрекает себя на “изгойство”). Но это – создание гарантированного большинства президентской партии и тоже гарантированного меньшинства определенного круга партий “конструктивной” оппозиции. К советской монополии власти КПСС мы не вернемся, но наша многопартийность будет напоминать многопартийность таких опередивших нас на пути строительства президентских партий стран СНГ, как Азербайджан, Казахстан, Узбекистан, или даже бывших “стран народной демократии” (среди них особым многообразием партийной палитры отличалась ГДР).

Наша система развивается по своей внутренней логике. И поскольку в основе ее безальтернативная власть президента, это логика расширения и углубления безальтернативности, которая должна перейти с уровня президентской власти на парламент и постепенно спускаться далее. Сказав в 1991 году “А”, мы в 2003 году говорим даже не “Б” (“Б” было сказано в 1993 году), а какую-то следующую букву.

Сейчас, очевидно, мы подходим к важному этапу развития системы – становлению стабильного безальтернативного партийного состава Думы на многие годы и не на один созыв. Но если состав будущих Дум будет безальтернативным, то теперешняя ситуация – это ситуация определенного веера возможностей. Очевидно, время до думских выборов будет периодом напряженной партийной борьбы. И не столько за симпатии избирателей, сколько за попадание в список “утвержденных” властью партий и за число “утвержденных” для них мест, которые затем уже изменить будет крайне трудно, ибо любые изменения будут сигналом неблагополучия, знаком того, что достигнутая стабильность зашаталась и спокойствие общества нарушено. Именно так, очевидно, надо понимать призыв президента максимально серьезно отнестись к предстоящим выборам и прекратить безответственные партийные игры.

В обозримом будущем правительство парламентского большинства может означать у нас лишь безальтернативный парламент. Но у идеи президента есть и иное, буквальное и прямое значение. И когда-нибудь оно может выйти на первый план. Создателям советских конституций даже в голову не могло прийти, что провозглашенные в них правовые нормы – равноправия союзных республик, выборов, разных свобод – когда-нибудь начнут претворяться в жизнь. Между тем кризис советской власти пришел тогда, когда принципы, на которых реально держалась власть, окончательно утратили значение в массовом сознании, а те, которые казались ничего не значащей формой, наоборот, укоренились настолько, что их осуществление стало реальной потребностью, “пустая форма” стала наполняться содержанием. И хотя сейчас и в обозримом будущем идея правительства парламентского большинства для нашей системы власти не только безопасна, но и вполне инструментальна, очень вероятно, что в конечном счете она окажется сильнее, чем эта система.