Польша, в отличие от Болгарии, всегда была заграницей. И польское кино всегда было независимым, западным по эстетике, по тематике, по тщательно сохраняемой памяти о прежней жизни, об истории, о пережитом когда-то величии Речи Посполитой.

Романтический героизм, яркость и размашистость “Пепла” постепенно сменились пылью, сухостью речей и чувств “Человека из мрамора”, но всегда у Вайды было ощущение трагичности жизни, рождающейся из осязаемой ее глубины.

Помните, как шла в полонезе замученная Польша в фильме “Пепел и алмаз”? В предутренней мгле, под разбитое пианино, усталые, измученные, но с прямыми по-польски спинами: Это не было смешно, это не был уход со сцены старой Польши под натиском несущих освобождение советских войск. Да, буржуазная Польша, да отживающая, да, снятая иронически, но было в этом прощальном полонезе нечто такое, что не давало радоваться безусловному и прогрессивному торжеству нового героя или порядка.

Изменения в человеке, в его отношениях с миром Вайда не сводил только к социальным условиям. “Железный век” рождает соответствующего человека. Отсюда пристальный интерес режиссера к Достоевскому, он ставил спектакли, пишет вторую часть книги о Достоевском, фильм “Бесы”, во многом спорный, все равно очень интересен.

Вайда – давно уже часть нашей культуры. Его официально признавали, потом официально запрещали, потом опять разрешали, теперь все успокоилось: кто любил его фильмы, тот и любит. Так было и с Мицкевичем: то дружил с Пушкиным, то ссорился вконец, но как тут проведешь границу, когда так много общего.

Вот поляки “Пана Тадеуша” Вайды по поэме Мицкевича посмотрели почти всей страной. И оценили. Исторический фильм, в стихах, по классической поэме – а вот поди ж ты! Так что “Польска не згинела”, и тот кто, как Вайда, это знает и чувствует, выражает национальную идею своей страны, поет “песни западных славян” и поднимает их гордый дух.