Медленно, неуверенно, но возвращается жизнь в наше литературное пространство. Сначала ослабевший книжный рынок переварил единичные бестселлеры культовых писателей 90-х. Пелевина прежде всего. Затем нашел соединительные звенья между масскультом и элитарной словесностью; среди долины ровныя воздвигся Борис Акунин, рядом с ним взросла Людмила Улицкая, неподалеку расположился Эдвард Радзинский. Когда подготовительные работы были завешены, пришло время срединной, корневой словесности. Той, которая сосредоточена не столько на коммерческом успехе, сколько на человеке и его тайне. Она тоже стала сравнительно хорошо продаваться.

Марина Вишневецкая именно из этого, срединного, корневого ряда; без такой качественной, хотя и не всеохватной прозы, которую пишет она, нормальный литературный процесс невозможен. Это давно понимали критики; теперь признали и читатели. Вишневецкая получила подряд две премии, одну – имени Ивана Петровича Белкина ($5000) – месяц назад, другую – имени Аполлона Григорьева ($25000) – только что, на Масленицу. И тут же выяснилось, что книг ее в московских магазинах днем с огнем не сыщешь. Жаль, что до этого момента не дожил основатель русского Букера, сэр Майкл Кейн, мечтавший о временах, когда в России, как во всем мире, присуждение престижной премии будет напрямую вести к росту тиража. (А вовсе не о тех временах, когда рост тиража будет вести к присуждению Букера, как порой случалось:)

Чем же взяла читателя Марина Вишневецкая?

Сюжетной тягой? Да явно есть писатели и посюжетнее. Рассказы и малые повести Вишневецкой (от сравнительно ранней новеллы “Брысь, крокодил!” до последних “Опытов”) скорее психологичны, чем динамичны; скорее экспрессивны, чем интенсивны. “Только истинно взрослый способен в потоке читать не паузы, а – поток”. Его героини влюбляются и ненавидят, ее герои бегут от своего счастья и по-детски исследуют жизнь. Но рассказано об этом крупнозернисто, подробно, с погружением вглубь повествовательной воронки, а не с лихим присвистом фабульной скорости.

Тогда, может быть, она заманивает читателя влажным женским надрывом? Но вроде есть писательницы и понадрывнее. Да, Вишневецкая обманчиво вписывает своих героев в бытовую рамку, окружает их нагромождением обыденных деталей, а на самом деле подталкивает к грани, к краю. Если она рассказывает о любви, то исключительно трагической, если пишет об эмиграции, то непременно бедственной, если заводит речь об ошибке героя, стало быть, поправить эту ошибку уже нельзя. Поздно. Прошлого не вернешь. Однако она никогда не делает того, к чему склонны подчас литературные женщины: к краю подталкивает, но с края – не сталкивает. И никогда не объявит своим героям “Время ночь”, в отличие от Петрушевской.

Впрочем, верно и обратное. Мучительно, вопреки обстоятельствам, вопреки собственному настрою вырываясь из гибельной трясины безысходности, Вишневецкая никогда и не за что не предложит читателю окунуться в сентиментальную жижицу воспоминаний. В отличие от той же Улицкой. Потому что захлебнуться, погибнуть можно и в трясине, и в жижице; а хоть Вишневецкая и любит рассказать про страшное, посудачить о смерти, в гибельное отчаяние она не вовлекает – ни себя, ни героя, ни читателя.

Нервическое напряжение пронизывающее прозу Вишневецкой, может, и болезненное, но не болезнетворное; ее стиль подчас чересчур прихотлив, но никогда не вычурен; она видит жизнь в драматическом свете, но не драматизирует собственное восприятие. Для кого-то литература – дело всей жизни, для кого-то пустое развлечение, для кого-то проповедь, для кого-то исповедь, для кого-то источник существования, для кого-то род недуга. Для Вишневецкой литература – это сплошное недоуменное вопрошание. О чем и к кому? Попробуем догадаться по косвенным признакам.

Когда Вишневецкой вручали премию Аполлона Григорьева, она процитировала фрагменты из обращений школьников – к Богу (дано было когда-то такое задание реальным ученикам реальной школы). “Господи, а Ты правда всесильный, или только знаменитый?”. Эти материалы отыграны и в последнем сборнике рассказов Вишневецкой. Так вот, ее сквозная героиня, предстающая в разных рассказах и повестях в несхожих обличьях, но по существу неизменная, постоянно обращается к небу с одним и тем же вопросом. Господи, Ты есть? Почему же я тогда без Тебя?

Очень по-женски. Однако ответ на этот вопрос может быть дан только мужской. По определению.

Источник: Александр Архангельский. Женский вопрос и мужской ответ. “Известия”, 11 марта 2003 года