Замысел, согласно которому Россия должна превратиться в «энергетическую сверхдержаву», делается столь популярным, что куда-то на задний план уходит вопрос о смысле самого этого понятия.

Если ставить акцент на слове «сверхдержава», то конечную цель замысла можно видеть в возвращении стране статуса одного из самых мощных, глобальных политических игроков на мировой арене. Энергетические ресурсы в таком случае – это лишь средство достижения цели. Если же акцентировать энергетическую составляющую российской экономики, которая все эти годы оставалась сырьевым придатком Европы, то вся «сверхдержавность» сводится к общеизвестным фактам: Россия, в отличие от других ресурсодобывающих стран, занимает 1/8 часть суши, обладает огромным ядерным потенциалом и имеет право вето в Совете Безопасности ООН.

Однако вряд ли масса ядерных боезарядов, большая территория и почетное место за круглым столом гарантируют государству «сверхдержавный» статус – особенно в условиях, когда ядерное оружие никто не собирается применять первым, территория требует защиты от перенаселенных стран-соседей, а оставшаяся миру в наследство от времен холодной войны глобальная ассамблея с каждым годом становится все более беспомощной и бесполезной.

Пропуск в избранные

Сегодня «сверхдержавами», а точнее «суперрегионами», по праву считаются лидирующие в экономической сфере США и Европа. В совокупности эти примерно равные по масштабам центры мирового хозяйства (ВВП которых по итогам 2005 г. составил, соответственно, 11,6 и 11,7 трлн. долл.) обеспечивают около половины создаваемой в мировой экономике добавленной стоимости (тогда как доля России не превышает 2,1 проц.). На США и страны ЕС (если не учитывать трансакции внутри Европейского союза) приходится 39,6 проц. мировой торговли промышленными товарами и услугами, тогда как на Россию – не более 3 проц. За место третьего наиболее влиятельного субъекта мирового хозяйства борются Япония и Китай (на них приходится, соответственно, 10,6 проц. и 4,2 проц. добавленной стоимости и по 8,2 проц. глобального промышленно-сервисного товарооборота). Этим и исчерпывается, по существу, список нынешних «сверхдержав».

Во всех этих «сверхдержавах» топливно-энергетический сектор не играет ключевой роли в экономике. Общий объем потребления нефти и газа в США (611 млрд. долл.) и в странах ЕС (428 млрд. долл.) составляет, соответственно, 5,2 и 3,7 проц. их валового продукта. Рост цен на нефть с теперешних 70 долл. за баррель до самых «оптимистических» 120 долл. обойдется США в 1,3, а Европе – в 0,9 проц. экономического роста в год. Существенно, но отнюдь не катастрофично. В американском экспорте энергоносители и сырье составляют 0,1 проц. общего его объема, а в европейском – всего 0,4 проц. Все эти данные разительно контрастируют с реалиями современной российской экономики.

Особый путь России

По итогам 2005 г. нефть, газ, продукты их переработки, а также электроэнергия составили 63,2 проц. общего экспорта товаров и услуг из Российской Федерации. Доходы, прямо связанные с производством и продажей энергоносителей, обеспечили 56 проц. поступлений в российский бюджет. Среди тридцати крупнейших по капитализации отечественных компаний 14 представляли энергетический сектор, а их общая оценка достигала 79,1 проц. совокупной стоимости этой тридцатки.

Важно отметить, что за динамичным прогрессом энергетического сектора скрывается своего рода «рост без развития». Даже после нескольких лет бурного экономического роста в России добывают меньше нефти и газа, чем в 1990 г.; добыча нефти по итогам прошлого года увеличилась всего на 2,1, а газа – на 0,6 проц. Экспорт энергоносителей в 2005 г. вырос в стоимостном выражении почти в 1,4 раза, но в реальном – не более чем на 2 проц. «Газпром», крупнейшая государственная энергетическая монополия, оцениваемая сегодня биржевыми спекулянтами более чем в 300 млрд. долл., за весь постсоветский период не освоила ни одного крупного месторождения. Эффективность извлечения нефти и газа из недр остается в ряду самых низких в мире, в то время как себестоимость их добычи – в ряду наиболее высоких.

Все это не значит, однако, что ролью России в «энергетической составляющей» мировой экономики можно пренебречь. Напротив, наша страна соперничает с Саудовской Аравией за первую строчку в списке крупнейших производителей нефти (от 8,7 до 8,9 млн. баррелей в сутки) и уверенно лидирует в добыче газа (в среднем 1,74 млрд. куб. м в сутки). Российские нефть и газ покрывают, соответственно, 17,1 проц. и 25,4 проц. потребления этих видов сырья в странах Европейского союза. Поэтому с Россией приходится считаться. Однако основной вопрос – может ли такое положение нашей страны на мировом рынке топлива обеспечить ей статус «энергетической сверхдержавы» – остается открытым. Для ответа на него необходимо понять, способна ли экономика, основанная на добыче полезных ископаемых, обрести особую роль в глобальной хозяйственной системе и может ли экономический рост, обусловленный притоком экспортных поступлений, стать долгосрочным и стимулировать другие отрасли экономики.

Покупатель все еще прав

Существовавший в XIX столетии разрыв между промышленно развитыми странами Европы и США, с одной стороны, и всеми прочими государствами – с другой, был велик, но считался преодолимым. К началу XXI века пропасть, отделяющая «страны Севера» от «глобального Юга», стала, по общему мнению, неустранимой. Это обусловлено тем, что значительная часть стран мировой периферии не смогла освоить эффективное индустриальное производство и по-прежнему опирается на производство сельскохозяйственной продукции или сырьевых товаров. Но «справедливо» ли с экономической точки зрения их маргинальное положение? (Хотя экономике чужды нравственные категории, попытаемся ответить на именно так поставленный вопрос.)

Сырьевые товары допускаются на рынки развитых государств безо всяких ограничений, и нет признаков снижения спроса на них. В этом случае (в отличие от ситуации с сельхозпродукцией) развивающиеся страны не могут пожаловаться на дискриминацию в торговле.

Объем мировой торговли сырьевыми товарами довольно велик: в 2005 году он составил 1,54 трлн. долл., или чуть больше 12 проц. глобального товарооборота. Из этой суммы почти 65 проц. пришлось на нефть и газ, около 19 проц. – на металлы и сырье для их производства. Ни по одной другой торговой позиции не существует такой диспропорциональности, как в торговле сырьем. В структуре импорта ЕС и США на него приходится всего 3,6 – 3,9 проц., но в структуре экспорта стран Ближнего Востока, Африки и России – почти 74 проц. Многие страны поставляют на мировой рынок только сырье, причем иногда лишь одного вида. В результате складывается впечатление, что Запад прочно «сидит на сырьевой игле» и зависит от стран третьего мира.

Но так ли это на самом деле? В 20-е годы прошлого столетия, за три десятка лет до крушения колониальной системы, 98 проц. железной руды, 94 проц. нефти, 88 проц. угля и даже 80 проц. хлопковолокна, потреблявшихся в странах Западной Европы, США и Японии, производились в переделах этих государств, а не ввозились из их заморских владений. Хотя сейчас ситуация изменилась, и направленность сырьевого экспорта более определенна, о безысходной зависимости «Севера» от «Юга» по-прежнему не приходится говорить. Даже напротив, имеет место зависимость иного рода.

Страны-экспортеры природных ресурсов неизмеримо сильнее зависят от их экспорта, нежели развитые страны от импорта. Если вернуться к самому драматичному периоду в истории сырьевых цен – середине 70-х годов, – можно увидеть, что нефть в то время обеспечивала Саудовской Аравии 96 проц. ее экспортных доходов, Ирану – 94 проц., а средний для стран-членов ОПЕК показатель составлял 83 проц.. В те годы Замбия получала 93 проц. своих валютных доходов от экспорта меди, Мавритания – 78 проц. от поставок железной руды, а Гвинея – 77 проц. от продажи бокситов. Сегодня стоимость нефти, экспортируемой из Кувейта, Саудовской Аравии, Омана и Нигерии, составляет соответственно 38 проц., 33,7 проц., 35,4 проц. и 29 проц. ВВП этих стран; в то же время стоимость нефти и газа, импортируемых США, Германией, Францией и Японией, составляет 2,08 проц., 1,97 проц., 1,84 проц. и 1,59 проц. их ВВП.

Важно также отметить, что, вопреки распространенной в отечественной литературе точке зрения, рынок энергоносителей остается «рынком покупателя», где цены диктует прежде всего спрос, а не предложение. Значение для рынка имеет прежде всего общее соотношение спроса и предложения – а оно остается сегодня достаточно равновесным. В начале XXI столетия доказанные запасы нефти и газа не только больше в абсолютном выражении, чем в 1973 г. (только для стран Персидского залива оценка выросла за эти годы с 310 – 330 до 730 – 860 млрд. баррелей и с 18 до 74 трлн. куб. м соответственно), но и гарантируют текущий уровень добычи на более продолжительный срок (19 и 44 года, 23 и 64 года соответственно). Более того, современный рынок менее монополизирован, чем прежде. Если в 1973 году доля стран-членов ОПЕК в мировой добыче нефти составляла 51 проц., то к середине 80-х годов она сжалась до 32 проц., а в настоящее время не превышает, в среднем, 42 проц.

Тенденции роста цен, подобные тем, какие имели место в 1973 – 1975, 1979 – 1981, 1990 – 1991 гг. и начиная с 2002 года, в большей мере обусловлены политикой стран Запада, нежели действиями поставщиков сырья. И даже хрестома¬ийные факты повышения цен странами ОПЕК в 1973 – 1974 и 1979 – 1980 гг. не противоречат этой тенденции, так как в значительной мере они были реакцией сначала на отказ США от золотого обеспечения доллара в 1971 г., а потом – на стремительную инфляцию 1978 – 1980 гг. Но если даже считать диктат ОПЕК образца 70-х годов проявлением коллективной «сверхдержавности» этого картеля, приходится признать, что нефтедобывающим странам не удалось остаться «сверхдержавами».

«Сверх» это как?

Мыслима ли «сверхдержава» без мощной (или хотя бы масштабной) экономики? Но хозяйственные системы нефтедобывающих стран невелики, и более того, они регрессируют по отношению к тем же США. В 1982 г. совокупный ВВП Саудовской Аравии, Ирана, Кувейта, Венесуэлы и Нигерии составлял около 294 млрд. долл., тогда как Соединенных Штатов – 3,25 трлн. долл. Сегодня соотношение составляет 570 млрд. долл. к 11,6 трлн. долл., то есть снизилось с 1:11 до 1:20. Однако не это главное. Нефтедобывающим странам не удалось сохранить тот уровень жизни, который был достигнут ими в результате удачной «экспроприации» Запада в 70-е и начале 80-х годов. Если в 1981 г. ВВП Саудовской Аравии составлял 19,7 тыс. долл. на душу населения, то в наши дни он едва дотягивает до 7,0 тыс. долл. Постоянно растет зависимость стран ОПЕК от импорта промышленных товаров. Если в 1974 году его объем равнялся 38 проц. поступлений от продажи природных ресурсов, то в 1979-м – уже 74 проц., а в 2005-м – 92 проц. В то же время оказывается, что насе¬ление большинства названных стран практически разучилось работать. Не случайно сегодня 58 проц. населения Кувейта – это временные мигранты, а в Объединенных Арабских Эмиратах доля таких мигрантов в общей численности населения достигает 74 проц.! К такому ли положению дел стремится Россия?

Далее. «Сверхдержавность» предполагает существенное политическое влияние. Если нефтедобывающие государства и имеют сегодня таковое, то оно определяется скорее не их мощью, а бессилием. Оно превратило их территории в полигон для отработки стратегий исламских радикалов. Сам экстремизм, который так беспокоит весь мир, не в последнюю очередь обусловлен именно политической импотенцией правительств сырьевых стран, которая и порождает у радикалов ощущение отчаянности и безысходности. В более мягкой форме этот же процесс идет в Латинской Америке, где радикализация правительств нефтедобывающих стран (например, Венесуэлы) сопровождается снижением объемов производства «черного золота» и упадком ресурсной отрасли в целом. Словом, нет оснований полагать, что за последние десятилетия усилилось политическое влияние стран, специализирующихся на добыче природных ресурсов.

Итак, к чему пришли ресурсные «сверхдержавы»? Они обеспечивают западный мир энергоресурсами, суммарный объем которых не превосходит 1,9 проц. совокупного валового продукта США и ЕС. Они зависят от цен на ресурсы, взлетающих и падающих в зависимости от того, насколько ответственную политику ведут страны Запада. И наконец, их доход не достигает трети того, что получают американские и ев¬ропейские компании, перерабатывая (а нередко и просто перепродавая на своих рынках) купленные в третьем мире сырьевые ресурсы. О том, что ни одна из ресурсодобывающих стран не стала свободной и демократической, сказано так много, что не стоит повторяться.

Нефть с проклятием и без

Считается, что ни одна страна, замкнувшаяся в специализации на разработке своих природных ресурсов, не становится эффективной индустриальной державой. А там, где сырье и энергоносители оказываются лимитирующими факторами производства, технологический прогресс идет иногда быстрее и при¬носит лучшие результаты. Классический пример – Япония и страны Юго-Восточной Азии.

Однако отсюда вовсе не следует абсолютный характер «сырьевого проклятия», и избыток нефти отнюдь не обязательно является залогом неприятностей для любой развивающейся страны. На деле все зависит от того, в каком направлении эта страна развивается. Есть важнейшие вопросы, от которых, сознательно или нет, отвлекаются отечественные теоретики энергетической сверхдержавности. Первый: как энергетическая отрасль «вписана» в экономику страны? И второй: какую роль сама страна играет в мировой хозяйственной системе? Ответы на них решают все.

Идеальный пример удачного инкорпорирования «нефтянки» в уже сложившуюся хозяйственную систему дают нам все те же Соединенные Штаты.

Первая нефть, обнаруженная в Пенсильвании в 1859 году, не произвела сенсации. За сорок лет, прошедших до открытия куда более масштабных нефтяных полей в Техасе в 1901 году, объмы добычи увеличились незначительно. Экспорт отсутствовал. Повлиять на конкурентоспособность существующих отраслей производства нефть не могла: Америка была отгорожена от мира протекционистскими тарифами, многократно превосходившими ныне действующие в России. Все изменилось в начале ХХ века с появлением автомобильной промышленности, создавшей спрос на «черное золото». К концу 20-х годов из тридцати крупнейших американских корпораций 12 представляли либо нефтяную промышленность, либо автомобилестроение. Дальнейшая история известна. Но нужно отметить, что и по сей день США остаются одним из главных производителей нефти в мире (5,47 млн. баррелей в сутки, или 7,6 проц. мировой добычи), а пресловутая зависимость от импорта обусловлена в основном как раз бездарностью автопромышленников (и автолюбителей). Сегодня 95 проц. (!) энергии, потребляемой транспортной системой США, производится на основе нефти (в ЕС – 64 проц.), а на автомобильный транспорт приходится 67 проц. используемой в стране нефти (в ЕС – 42 проц.). При этом средний расход топлива аме¬рикан¬скими машинами так велик, что достижение европейских показателей позволило бы Америке вообще отказаться от импорта нефти из стран Персидского залива. Это, однако, не убавляет любви американцев к джипам и мелким гру¬зовикам: если в 1996 г. на них пришелся 41 проц. проданных в США новых автомашин, то в 2003-м – уже 54 проц.

Менее впечатляющий, но в целом обнадеживающий пример дает одно из государств Персидского залива – Объединенные Арабские Эмираты. Власти этой страны, безнадежно, казалось, отсталой еще в середине 70-х годов, инвестировали значительную часть нефтяных доходов в инфраструктурные проекты и одновременно инициировали уникальную для арабских стран программу экономической открытости. Результаты не заставили долго ждать. Если в 1981 году на долю нефти приходилось 84 проц. экспорта, то к 2004 году эта доля сократилась до 53 проц. При этом ВВП на душу населения вырос почти в 3,6 раза. Сегодня более половины ВВП создается в строительстве и сфере услуг. Эту модернизацию, разумеется, можно считать «привнесенной», но тем не менее отрицать достигнутые результаты невозможно. Увы, сверхдержавностью «не пахнет» и в этом случае.

Есть и иные примеры. Так, в Великобритании запасы нефти на шельфовой тер¬ритории были обнаружены, когда страна уже прошла пик своего эко¬номического и политического могущества. В Анголе в войне за контроль над месторождениями нефти и алмазов погибло почти 750 тысяч человек, или 7 проц. населения страны. Теперь же в этой стране электричество время от времени подается только в столице, а кубинские солдаты охраняют скважины, из которых практически вся добываемая нефть направляется в США. Но эти примеры выпадают из общего ряда: в большинстве случаев пути ресурсодобывающих стран весьма похожи один на другой и не столь величественны, как того хотелось бы кому-либо.

Выводы, которые напрашиваются из их истории, довольно просты. Принципиальное значение имеет то, на каком этапе промышленного развития той или иной страны в ее распоряжении в избытке оказались энергетические ресурсы. Если их разработку начали осуществлять в той мере, в какой это было необходимо для развития национальной промышленности, велика вероятность, что энергетическое изобилие сыграет положительную роль. Если промышленность не может использовать эти ресурсы или вообще отсутствует – роль сырьевого придатка можно считать практически обеспеченной. Если страна активно вовлечена в мировое разделение труда и стремится стать (или остаться) открытой экономикой, вероятность успеха выше. И ниже – в случае, когда неожиданно появившийся новый источник доходов вселяет в сознание политической элиты ничем не оправданную уверенность в том, что все прочие источники теряют свое былое значение.

И, разумеется, есть еще один важный фактор, о котором мы пока не говорили и влияние которого на общий результат оценить непросто, – это способность политической элиты к стратегическому планированию и временные горизонты, определяющие характер такого планирования.

Дело – труба

Доктрина «энергетической сверхдержавы», выдвинутая недавно президентом Владимиром Путиным, очевидным образом имеет как политико-идеологическую, так и экономическую составляющие. В первом случае речь идет прежде всего о желании превратить энергетический потенциал страны в источник ее политического влияния. Пусть не во всем мире, но по крайней мере в Европе, Центральной Азии и Закавказье. Что касается экономики, то тут, видимо, речь идет о планах превратить энергетический сектор в своего рода «локомотив» российской экономики. Обоснованны ли эти надежды российского политического руководства?

Начнем с политики. В данном случае ответ на вопрос зависит от временнóго горизонта политического планирования; от того, что понимается под политическим влиянием; от того, есть ли у российского руководства четкое представление о том, каким оно видит внутриполитическое устройство своей страны в обозримой перспективе.

Уже в настоящее время Россия – это своего рода «региональная энергетическая сверхдержава». Доля России в импорте газа европейски¬ми странами колеблется от почти 100 проц. в государствах Балтии и 65 – 70 проц. в Польше, Румынии, Чехии, Венгрии, Турции, до 40 проц. – в Германии, 35 проц. – в Италии и 29 проц. – во Франции. Быстрая переориентация европейских потребителей на другие рынки маловероятна и экономически непродуктивна. Вместе с тем построенная еще в советские времена трубопроводная система обеспечивает России практически идеальные возможности для давления на богатые нефтью и газом республики Центральной Азии. И это свидетельствует о том, что «энергетическое» и политическое присутствие России в этих регионах не будет сокращено минимум 15 – 20 лет (и не исключено, что оно может усилиться).

Такое «энергетическое доминирование» весьма инерционно по своей природе и основано в первую очередь на особенностях трубопроводного транспорта. Однако этот вариант транспортировки скорее экзотичен, чем широко распространен в мире.

Сегодня Россия экспортирует по своей трубопроводной системе около 2,9 млн. баррелей нефти и 0,57 млрд. куб. м газа в сутки. При этом только США импортируют ежедневно не менее 5,9 млн. баррелей нефти и эквивалент 0,16 млрд. куб. м газа, доставляемых морским транспортом. Однако Россия продолжает развивать именно трубопроводную систему (примером служат и «Голубой поток», и Северо-Европейский газопровод, и нефтепровод, протягиваемый к портам Дальнего Востока, и трубопроводы в Турции и Греции, на строительство которых претендует «Газпром»).

Между тем Россия не представляет собой ни основной регион добычи газа, ни место сосредоточения его максимальных запасов: сегодня на нашу страну приходится 21,9 проц. мировой добычи природного газа и 26,7 проц. его запасов (тогда как США и Канада производят 27 проц., а страны Персидского залива обладают 46,5 проц. запасов газа). Нетрудно предположить, что в нынешних условиях получат бурное развитие технологии производства и транспортировки сжиженного газа – уже сегодня на этот тип поставок приходится 30,4 проц. международной торговли этим сырьем. Главными поставщиками являются Индонезия (22 проц. общемирового экспорта сжиженного газа), страны Персидского залива (24 проц.) и Алжир (19 проц.), а наиболее солидными покупателями – Япония (48 проц. общемирового импорта), Южная Корея (21 проц.) и Франция (18 проц.). Россия лишь начинает развивать эти технологии и, что характерно, не располагает возможностями строительства судов для транспортировки сжиженного газа, предпочитая приобретать их за рубежом (это, кстати, несколько противоречит критериям «сверхдержавности»).

Таким образом, «стратегия трубопроводов» едва ли обеспечит сохранение статуса России как региональной энергетической сверхдержавы на срок, превышающий 15 – 20 лет, и не создает перспектив ее превращения в глобальную энергетическую сверхдержаву.

Что же понимает российское руководство под политическим влиянием, на которое способна «энергетическая сверхдержава»? В настоящее время рынок энергоносителей относительно сбалансирован и подвержен резким колебаниям цен даже при незначительных изменениях объема поставок. В такой ситуации особое значение имеет не выдвижение тех или иных условий, а, напротив, обеспечение стабильности рынка – то есть исполнение роли «буфера», смягчающего нервирующие игроков колебания. Вспомним, например, как повели себя США в ходе крупных финансовых кризисов – таких, например, как мексиканский 1995 года или «азиатский» 1997 – 1998 гг. Тогда Америка выступала в роли последнего прибежища, где терпящие бедствие страны могли получить жизненно необходимые займы. Позиция такого прибежища на энергетическом рынке была бы крайне выгодна для России, поскольку это дало бы ей возможность влиять на своих партнеров, а не шантажировать их. В критический момент они обращались бы к ней за помо¬щью, а не судорожно искали альтернативные источники поставок. Положение своего рода «универсальной альтернативы» наиболее выгодно как в политическом, так и в экономическом отношении. Однако для этого нужно не загружать свои добывающие и транспортные возможности на 100 проц., иметь значительные запасы сырья в подземных хранилищах вблизи границ или портов – но на эту тему у нас даже не задумываются, так как считается, что отдача от инвестиций должна быть стремительной.

Наконец, Россия не является сегодня «энергетической сверхдержавой» также и потому, что сама нуждается в неоправданно больших количествах энергии для внутреннего потребления. Сегодня мы потребляем (в так называемых британских термических единицах, BTU) больше энергии, чем Германия, Франция и Италия, вместе взятые (хотя ВВП России в 6,7 раза меньше суммарного валового продукта этих стран). Потребление газа в стране составило в прошлом году 430 млрд. куб. м, что больше, чем в Японии, Великобритании, Германии, Франции и Италии, вместе взятых (но их ВВП больше российского почти в 13 раз!). При этом Россия отнюдь не является лидером в производстве электроэнергии, которая представляется не менее важной компонентой «энергетической сверхдержавности», чем нефть и газ (объем генерации едва достигает 890 млрд. кВт/ч, что в 4,2 раза меньше, чем в США). Между тем в большинстве регионов даже нынешний темп хозяйственного роста едва обеспечивается внутренними энергопоставками, и многие эксперты предупреждают, что наращивание транспортных возможностей может натолкнуться на недостаток добычи, а это – новые острые проблемы.

Россия не имеет потенциала, соответствующего статусу «энергетической сверхдержавы», еще и потому, что ее энергетический сектор находится не в лучшем положении, чем вся экономика в целом.

Да, показатели добычи в нефтегазовом секторе резко возросли за последние годы, но по итогам 2005 года они лишь сравнялись с теми, что фиксировались в РСФСР накануне распада Советского Союза. Это значит, что до прежних рекордов не хватает как минимум 15 проц. (потерянных в СССР с 1987 по 1991 год). В то же время в Азербайджане добыча нефти за постсоветский период выросла с 8 до 16 млн. тонн, в Казахстане же – с 27 до 59 млн. тонн. Производство газа в Казахстане увеличилось с 8 до 20, а в Узбекистане – с 42 до 60 млрд. куб. м. Именно такая динамика в большей мере отвечает претензиям на статус «энергетической сверхдержавы», чем наше топтание на месте.

Но России будет все труднее даже удерживаться на нынешнем уровне. Если в 1998 –2003 гг. прирост разведанных запасов нефти и газа составил, соответственно, 82,2 проц. и 80,9 проц. от объема их годовой добычи, то по итогам 2004 года эти показатели снизились до 61 проц. и 50 проц. На 4,5 – 10 проц. ежегодно сокращаются объемы эксплуатационного и разведочного бурения. Износ основных фондов в нефтяной и газовой промышленности впервые в ее истории превысил 50 проц., а коэффициент извлечения ресурсов из недр упал с 50 проц. в советские времена до самого низкого в мире показателя в 34 проц. по итогам 2004 года.

Консервируем все

Какие же цели преследуют власти в своем стремлении создать «энергетическую сверхдержаву»? Их, по нашему мнению, две. С одной стороны, обеспечить некоторую зависимость стран ЕС от российских поставок и тем самым обезопасить Россию от вмешательства этих государств в свои внутренние дела (а также и Соединенных Штатов как их союзника). С другой стороны, обеспечить относительно стабильный рост жизненного уровня населения и устойчивое наполнение государственного бюджета, что позволит и далее упрочивать основы сложившейся в стране политической системы. При этом, похоже, контроль над нефтегазовыми предприятиями и соответствующей инфраструктурой кажется нынешней российской власти делом сравнительно легким и не требующим расширения круга властей предержащих. Вот почему «энергетическую сверхдержавность» весьма уверенно можно представить себе в качестве инструмента консервации политической и социальной систем страны.

И вот вопрос: способна ли современная Россия, заняв в мире это уникальное место (именно уникальное, так как других «энергетических сверхдержав» просто не существует), дать толчок развитию своей экономики.

Начнем с наиболее распространенных – скептических – точек зрения. Их сторонники доказывают, что «сверхдержавной» энергетической России суждено повторить путь Саудовской Аравии и других ресурсодобывающих стран, прийти в итоге к авторитаризму во внутренней политике и к полной зависимости от внешнего мира (пресловутому статусу «сырьевого придатка»). Эти предупреждения звучат весьма убедительно. Во-первых, они подтверждаются динамикой развития политической системы России. Во-вторых, тем, что в 2006 году российский внешнеторговый баланс может при некоторых вероятных условиях стать отрицательным, если исключить из него поставки только нефти и газа и только в страны ЕС. Нигде в мире торговля продукцией одной товарной группы с одним партнером не служит гарантией экономической стабильности.

Зависимость от одного потребителя будет вынуждать – и уже вынуждает – российское руководство искать новые рынки сбыта (продажи на которых при использовании дорогостоящей трубопроводной технологии в случае падения цен на нефть и газ могут стать нерентабельными) и усиливать давление на транзитные страны и других поставщиков. Разумеется, это не способствует ни политической стабильности, ни выстраиванию устойчивого экономического взаимодействия с соседями. Опасаясь зависимости, российское руководство с высокой вероятностью выберет стратегию «импортозамещения» на внутреннем рынке, оставляя его относительно изолированным от внешнего мира. Подобная стратегия может иметь шанс на успех только в одном случае: если Россия надеется стать «центром притяжения» для других стран региона. Видимо, эту иллюзию поддерживает у отечественной элиты схема протянувшихся в Европу, на Ближний Восток и в Среднюю Азию больших и малых трубопроводов.

Но в действительности по ним перекачиваются богатства, ничто¬жно малые по сравнению с торговыми потоками, берущими начало в странах Европы и Юго-Восточной Азии. «Энергетическое позиционирование» Советского Союза (а российская доктрина в значительной мере повторяет советскую) сложилось во времена, когда о роли Китая в мировой экономике можно было еще не задумываться, а Маастрихтский договор и, тем более, евро казались неясным и далеким будущим. В нынешней ситуации Россия с ее объективно слабой экономикой и промышленностью, не имеющей экс¬портного потенциала, находится одновременно в «зоне притяжения» ЕС и Китая, экономика которых несравнима по масштабам с отечественной.

Этой линии рассуждения можно противопоставить более оптимистичный ход мыслей. Даже без всякой внятной стратегии развитие энергетической составляющей экономики способно оказать позитивное воздействие на остальные сектора народного хозяйства. В первую очередь оно обеспечивает приток свободных средств, которые в конечном итоге либо обернутся инвестициями, либо увеличат платежеспособный спрос внутри страны – что также станет предпосылкой к росту капиталовложений. Кроме того, уже сегодня укрепление «сверхдержавности» наталкивается вовне страны на ограничения, связанные со спросом на нефть, газ и продукты нефтепереработки на внутреннем рынке. В 2005 году физический объем экспорта нефти не увеличился по сравнению с предшествующим годом – и это на фоне роста на 59 проц. в 2001–2004 гг.! Прирост же внутреннего потребления нефти за эти годы составил почти 26 проц. объема ее экспорта в 2001 г. Добыча газа в 2005 г. выросла менее чем на 1 проц., а внутреннее его потребление осталось на уровне 2004 г. В такой ситуации в ближайшие годы правительству придется либо самому инвестировать значительные средства на технологическое перевооружение промышленности, либо создавать климат, благоприятствующий внедрению менее энергоемких производств. Возможности, которые могут быть открыты развитием по этому пути, весьма велики. История показывает, что вследствие резкого повышения цен на нефть в середине 70-х годов за сравнительно короткий период – с 1975 по 1990 г. – энергоемкость 1 доллара ВВП снизилась в Японии на 39 проц., в странах ЕС – на 31 проц., а в США – на 17 проц. Но и последний, самый небольшой показатель экономии означал бы в современных российских условиях возможность дополнительного экспорта энергоносителей на сумму в 37 млрд. долл. – то есть превосходящую стоимость всех поставок российского газа в «ближнее» и «дальнее» зарубежье в 2005 году. Если при этом учесть, что именно в ходе технологических трансформаций 80-х годов в США и Западной Европе был заложен фундамент ускоренного технологического прогресса 90-х, то, быть может, следует предположить, что только увлеченность российской политической элиты наращиванием экспорта энергоносителей и сможет подтолкнуть очередную «промышленную революцию» в нашей стране.

* * *

Безусловно, сегодня трудно предсказать, какие экономические и политические потрясения ожидают Россию в ближайшие годы. Однако выбор ее политическим руководством стратегии строительства «энергетической сверхдержавы» с очевидностью свидетельствует о том, что ставка сделана на консервативный вариант «вынужденной» модернизации. В качестве значимой для позиционирования России в современном мире правительство демонстративно рассматривает только одну отрасль отечественной экономики – ее сырьевой сектор. Тем самым оно признает, что хозяйственная модернизация по-настоящему встанет на повестку дня не раньше, чем сохранение производственного потенциала в его нынешнем виде начнет угрожать планам расширения поставок энергоносителей на мировой рынок. Стратегия «сверхдержавы» и соответствующая риторика означают, что власть сделала ставку не на формирование образа России как необходимого партнера, а на жесткое и, возможно, конфронтационное утверждение ее интересов – в первую очередь на европейских рынках.

Хотелось бы ошибиться в этом предположении, но мне кажется, что такая стратегия базируется на опасной недооценке изменчивости рынка энергоносителей, динамики цен на нем, а также изменения состава поставщиков. Нынешняя динамика цен на нефть и газ сформировалась в 2001 – 2002 гг., и вызванное ею изменение инвестиционной активности нефтедобывающих компаний даст о себе знать только к 2009 – 2010 гг.

У России нет шансов выиграть в этом соревновании. Ее промышленность не готова осуществить технологическое перевооружение энергетического комплекса, а придание ему «стратегического» характера закрывает приток частного западного капитала.

Сегодня совершенно напрасно замалчивается важный фактор, без ко¬торого трудно составить полную картину как нефтяного «кризиса» 1974 – 1981 гг., так и современной ситуации на рынках. Если в 1960 году около 85 проц. всех нефтяных месторождений в мире были доступны для разработки международными концернами, то к 1981 году их осталось всего 39 проц. К середине 90-х либерализация рынков повернула эту тенденцию вспять, и доля «доступных» запасов выросла до 54 проц. Но сегодня она вновь резко сократилась (на конец 2005 года полностью доступными считались всего 16 проц. месторождений, а «частично доступными» еще 19 проц.). Однако «контртенденция» 90-х стала возможна по простой причине: часть «энергетических сверхдержав» (а в их числе и Советский Союз) просто обанкротилась, в то время как западный мир провел серьезную технологическую перестройку. Не исключено, что в период 2010 – 2020 гг. мы увидим повторение этого сценария. Но тогда менять стратегию «энергетической сверхдержавы» на стратегию ускоренного промышленного роста будет поздно…