Если бы 4 ноября я проспала полдня (что, впрочем, и сделала со спокойной душой и на вполне законных основаниях), потом погуляла, пользуясь хорошей погодой, и включила телевизор только вечером, то поняла бы окончательно и бесповоротно: Россия отмечает День смеха, наконец-то возведенный в ранг государственного праздника. И главные символы этой государственности – Петросян и Якубович, а вовсе не Минин и Пожарский, официально объявленные “нашим всем”. Дежурные историко-просветительские фильмы об их патриотическом подвиге федеральные телеканалы засунули в утреннюю программу, дабы не портить рейтинговой динамики дня. Посему (а может быть, в силу исключительной занудности данных произведений) их посмотрели считанные единицы тянущихся к историческим знаниям граждан. В то время как на Петросяна с Якубовичем собралась в совокупности едва ли не вся страна, продемонстрировав подлинное единство вкусов и пристрастий.

Из новостей этого дня, на короткое время прерывавших праздничные шоу, тем более трудно было составить ясное представление, что же мы празднуем. Народные шествия с хоругвями и иконами перемежались демонстрациями с государственными и красными знаменами и дополнялись уличными опросами граждан относительно добрых дел, сотворенных ими за истекший день. В зачет шли и благотворительные акции, и переведенные через дорогу старушки, и даже спасенная одной из опрошенных гражданок кошка, что, в общем, справедливо: добрые дела и кошке приятны.

За рамками главных событий праздничного дня, добросовестно освещенных телевизионщиками, остался лишь марш русских нацистов в Москве, что, впрочем, тоже объяснимо: праздник, пусть пока и идеологически невнятный, должен остаться в народном сознании хотя бы как тихий и спокойный выходной, в ходе которого серьезные проблемы возникли лишь у безымянной кошки, да и те счастливо разрешились. В воскресенье, подытоживая события недели, Сергей Брилев так и сказал: “Россия на минувшей неделе была прямо-таки островком спокойствия”. До этого во всех подробностях осветили погромы во Франции, по сравнению с которыми, видимо, марш наших националистов показался ведущему мелкой подростковой шалостью, недостойной даже упоминания в итоговой программе государственного телеканала.

Таковы основные впечатления от телеверсии нового праздника. А 7 ноября на месте прежнего долголетнего праздника образовался банальный понедельник, знаменующий начало рабочей недели и продолжение сериала “Есенин”, заранее объявленный “Первым каналом” “главным событием телесезона”.

О нем и поговорим – все-таки Сергей Александрович Есенин, герой сериала, куда ближе большинству зрителей, нежели бравые парни Минин с Пожарским, и как их ни очеловечивай, как ни приближай, но в сознании современных россиян они останутся в лучшем случае памятником на Красной площади: Минин держит меч, а Пожарский – щит.

Есенина в нашей стране знают, пожалуй, все – от младших школьников, заучивающих наизусть стихи о белой березе и собаке Качалова, до матерых зэков, завывающих со слезой “ты жива еще, моя старушка? Жив и я, привет тебе, привет”. Хит российской эстрады “Я московский озорной гуляка” в исполнении Александра Буйнова также пришелся по сердцу любителям попсы в силу доступности и привлекательности образа “гуляки”.

Всяк при этом точно знает, что Есенин и был при жизни гулякой, пьяницей, буяном, менял женщин как перчатки и то ли спьяну, то ли с жестокого похмелья удавился в номере гостиницы “Англетер”, оставив стихи, написанные кровью и впоследствии тоже положенные на полублатной мотив, который, старательно гнусавя, выводят доморощенные российские шансонье.

Сериал “Есенин” полностью соответствует этим обывательским представлениям о поэте, фактически ничего к ним не добавляя, если не считать заезженной, как старая пластинка, версии об убийстве, а не самоубийстве Есенина, выдаваемой здесь не за версию, а практически за готовое знание.

Есенин в исполнении Сергея Безрукова – безбашенный, вечно пьяный сельский хам, устраивающий безобразные дебоши и распираемый при этом сознанием собственной гениальности и непризнанности. Трезвый Есенин в исполнении Безрукова – мелкий, трусливый, угодливый типчик, похожий на приказчика из галантерейной лавки. Сходство дополняет парик с крупными золотистыми кудрями: “зольетая гольева”, как говорит, перебирая эти кудри, американка Шон Янг, играющая в сериале Айседору Дункан.

Карикатурный Есенин в промежутках между загулами или во время оных карикатурно завывает стихи, написанные невесть когда: по всей видимости, они его озаряют непосредственно в ходе пьянок или разборок с дружками, и остается только изумляться недюжинным способностям вечно затуманенных алкоголем мозгов эти вирши накрепко запоминать.

Остается также недоумевать, что находят, точнее, находили многочисленные женщины в этом слезливом, сопливом или, наоборот, картинно лучезарном субчике, который только и способен что хамить, плакаться в жилетку либо самым дешевым образом обольщать, падая на колени или впиваясь жадным поцелуем в губы избранной – желательно у всех на виду.

Этот Есенин не только не вызывает ни малейшей симпатии – он по-настоящему тошнотворен. Его хочется самолично удавить или шарахнуть чем-нибудь тяжелым: чтобы заткнулся, чтобы перестал выкаблучиваться, чтобы в конце концов не позорил Русь-матушку, с именем которой на устах он вершит все свои безобразия.

И вот тут-то начинается любопытный мотивчик. Да, Русь – мать его. И он – достойнейший ее сын. И быть бы ему живу, если бы не примазались к Руси-матушке мерзкие и подлые люди с нерусскими фамилиями, которые и задумали извести соль Земли русской, спаивая, вовлекая в оргии и толкая в объятия сомнительных женщин, тоже сплошь инородок.

Не пришелся Есенин по нраву и чекистам с крючковатыми “не нашенскими” носами. Они-то и замыслили дьявольский заговор против русского поэта с целью извести его – дабы нагадить Руси-матушке, которая им самим вовсе не матушка и которую они люто ненавидят.

Честный и хороший следователь (это вторая линия фильма) уже в наше время (1985 год, начало перемен) начинает свое независимое расследование причин смерти Есенина. Чем дальше, тем больше факты свидетельствуют о том, что поэта убили, и сегодняшние чекисты, преемники тех убийц, всячески чинят препоны и преграды следователю, пытаясь замести следы давнего преступления.

Но не сомневайтесь: он доведет дело до конца и прямо назовет имена злодеев. Они, собственно, уже и сейчас известны: чекист Блюмкин и большевик Троцкий, по чьему заказу, говоря современным языком, замочили Есенина.

Те, кому не терпится узнать, чем дело закончилось, могут, не дожидаясь финала фильма, ознакомиться с многостраничным произведением папы Есенина, то есть Безрукова, легшим в основу телевизионного творения. Книга, как это теперь принято, синхронно с началом показа сериала появилась на книжных прилавках с портретом Безрукова-Есенина на обложке.

Впрочем, пробираться сквозь перлы и стилистические нелепости Безрукова-старшего – занятие не из простых. Сериал – пища куда более легко “усвояемая”. В этом и ужас. Сомневаюсь, что после него нас ожидает всплеск интереса к творчеству Есенина – “Собакой Качалова” и “Письмом к матери-старушке” знание творчества у многих нынешних читателей полностью удовлетворяется и исчерпывается.

А вот развесистая клюква, за которую выдается версия жизни и смерти поэта, точно даст обильные всходы. Тем более с нашей-то исторической кашей в голове. Тем более с нашей-то ксенофобией и нашим пещерным патриотизмом, легко укладывающимся в одну-единственную формулу: “Бей жидов (кавказцев, негров, узбеков) – спасай Россию!”

И никакие Минин с Пожарским, четыре века спустя вновь призванные спасать и объединять Россию, не одолеют нынешнюю смуту, пока эту смуту, неведомо за каким лешим, сеет в умах могущественное ТВ – источник сомнительных знаний и дурно пахнущих исторических интерпретаций.

***
Адрес статьи на сайте “Известий”:
http://www.izvestia.ru/petrovskaya/article3008579