Скандал, случившийся в первый день XXV Московского международного кинофестиваля с фильмом питерского режиссера Алексея Учителя «Прогулка», обеспечил ему повышенное внимание публики. К. Разлогов, который уже много лет занимается отбором конкурсных фильмов на фестиваль, заявил, что фильм этот заведомо слабый и ему не место на фестивале высшего уровня. Никита Михалков, председатель ММКФ и очень строгий ценитель, прикрикнул на Разлогова и объявил, что фильм хороший.

Что еще нужно, чтобы устроить столпотворение у входа? Зрители ломились в Дом кино, мест не хватало, сидели и стояли в проходах. А. Учитель, представлявший свое кино, удовлетворенно оглядел зал и сказал: «Ну, вот, а говорят, российское кино не смотрят».

Хотя ажиотация предназначалась именно ему, зрители, независимо от «Прогулки», были вознаграждены. Художественным событием стал «Петербург» Е. Евтеевой, показанный перед «Прогулкой». Это настоящее кино, без дураков и по большому счету.

Короткий, яркий, многозначный, умный фильм молодого питерского режиссера концентрированно насыщен как киношно-режиссерскими, так и культурологическими находками. Но они — не самоцель авторов, а следствие кинематографического видения истории города. Вручную прорисованные кадры фильма, как точные спирали, соединяющие времена, героев, самую историю.

Голос Сергея Дрейдена, ставший уже голосом Петербурга (интересный путь у этого актера: от комедий Мамина до Иностранца в сокуровском «Русском ковчеге»), очень подходит для стихов Андрея Белого, сопровождающих фильм. Что-то есть в голосе этого актера этакое зыбкое, уводящее от реальности, обещающе-обманчивое. Таким голосом можно читать стихи человека, которому все мерещилось красное домино на улицах Петербурга.

Стихи как основа фильма — не только свобода лирических ассоциаций и ключ к концепции. Это — точное ощущение того, что любое наше знание раз и навсегда литературно, что только то и остается в памяти, что выражено словом, и словом художественным.

История такова, какой она осталась в художественных произведениях, многократно отразившись в разных жанрах, эпохах, восприятиях. Петр Первый, Акакий Акакиевич, Германн, Арбенин, толпа из эйзенштейновской «Стачки» — все они кружат голову лирическому герою, увлекают в свой круг. И все — тайна, обещание смерти, и страшно скалящийся Петр в исполнении Евг. Симонова: «Танцевать всем!» — предрекает нам всем веселую жизнь.

Фильм Е. Евтеевой построен как третья производная этих произведений, и никуда от них не деться. Русская история — воля тирана, романтическое одиночество, мечта вдруг стать другим, будь то Германн или Акакий Акакиевич, и стихия, явленная в стачке или наводнении.

Так и отражаемся от литературных героев. И все это литература, мир искусства, частью и колыбелью которого стал для русской жизни Петербург. И вся русская история глядится в свой Петербургский период, и другого выхода пока не намечается.

Дуня Смирнова, автор сценария «Прогулки», тоже волей-неволей вступает в ту же игру. Вроде бы шутка такая: знакомство, померещившаяся влюбленность, беготня по городу. А камера на плече у оператора прыгает, прыгает, так что голова кругом. Так она и должна кружиться у героев, которых несет к развязке. Но это и есть «веселость едкая литературной шутки», которую всегда ценили в Петербурге.

Ну в самом деле, когда город — через стекло автомобиля, когда «улица опрокинулась, течет по-своему», и через стекло витрины, и через сетку заграждений на куполе Исааакия … Так прямо ни с того ни с сего Учитель и заставил своих операторов, одного мастистого и одного не очень, бегать с камерами, когда все уже успокоились и поставили обратно на штатив? И почему нужно было сделать так, чтобы фильм то походил на кальку с иностранного, то вдруг демонстрировал неподдельную радость от овладения новыми формами? И все это просто так, на голубом глазу? Едва ли. Это как фонтаны в скамейках Петергофа: все равно обрызгают, как бы быстро ни проскакивал. Будешь разгадывать Дунины ребусы — попадешься, не будешь — ну и дурак, что поверил.

«Прогулка» полна кинематографических, литературных и прочих подмигиваний, отсылок, реминисценций и обманок. Героиня морочит голову своим спутникам, а они все вместе — зрителям, как и положено в городе-призраке. И только в конце, когда и камера, наконец, попадает в помещение и утыкается в стену, все становится на свои места. И как бы ни был раздражен всем происходящим: слишком выстроенными диалогами или слишком нарочитыми операторскими штучками, превращающими фильм в альтернативный рекламный ролик к 300-летию СПб, — все равно финал — лихой, как в классическом детективе, когда все становится понятно, почему героиня твердила, что не хочет замуж, почему ни разу не присела и почему не переживает из-за украденных денег.

И даже высокохудожественный финал, этакая кинематографическая красивость, поэзия и проза городской жизни — целующаяся пара и выясняющие, кто прав, кто виноват, шоферы, — уже не раздражает.

Может быть, потому Никита Михалков так и бился за эту «Прогулку», что она похожа на «Я шагаю по Москве». Два парня — одна девушка. Один умеет жить, другой — нет. Дерутся, как у Данелии, ну, чуть пожестче: «Я думал, ты мне друг, а ты мне рубашку порвал». Разговоры про то, как надо жить. И где. И конечно, спор между Москвой и Питером, который уже нельзя слушать серьезно. И все, конечно, высокомерно не любят Москву, но играют в «Прогулке» только московские актеры, лучшие — из Мастерской Петра Фоменко.

Заслали лазутчиков, чтобы усыпить бдительность зазевавшихся питерцев органикой молодых и талантливых (а какие еще у Фоменко!) дебютантов И. Пеговой, Е. Цыганова и П. Баршака. А потом — глядь! — весь город наводнен фоменками. Обе Кутеповы, Тюнина, Степанов, Бадалов, Юскаев, Пирогов и проч. расставлены с частотой телеграфных столбов в эпизодах. Когда появляется цыганский табор, с опаской думаешь: неужели, нет, не может быть: Может! Главная цыганка — Мадлен Джабраилова в павловском платке и с сережками до плеч. Ну, ясно, не может быть, чтобы просто так!

А вот и может! «Будем веселиться, пока мы молоды». Когда еще вот так, в эпизодах, зато все! Тоже развлечение, игра, и пусть гадают, зачем. А просто так. И точки над «и» расставляет Евг. Гришковец, московский «папа».

Нет, если бы не постоянные обращения ко второй сигнальной системе, если бы не обилие приемов, меньше рассудочности, а вот той легкости, когда «все на свете хорошо», побольше: И все р правда было бы хорошо. Но время другое, легкости нет — есть осознание ее необходимости. А вместо бездумной тундры и тайги, куда рвался герой юного Михалкова, вполне респектабельный и отягощенный традицией Тибет.

Одному в фильме не откажешь. Пока его смотришь, ни разу не возникает чувства, что сейчас случится что-то непоправимое. В этом кино ничего страшного не случится. И слава Богу! И вообще, все ничего, если бы фильм не прикидывался прогулкой, и не намекал, что это такой новый путь.