Конечно, можно сделать вид, что в нашей истории никогда не было ни Октябрьской революции, ни связанного с ней праздника 7 ноября. Но затея эта наивна и бессмысленна: уж слишком похожа нынешняя Россия на Россию столетней давности. Об этом корреспонденту “МН” рассказал Феликс РАЗУМОВСКИЙ, на протяжении многих лет занимающийся историей двух русских революций и Гражданской войны. Многосерийный цикл его авторских программ “Премьера русского абсурда” о революции 1905 года с успехом идет сейчас на канале “Культура”.

– В одной из программ вы говорите о том, что Гражданская война в России началась не в 1918-м, а накануне первой русской революции и продолжается до сих пор. В чем вы видите ее проявления?

– Сегодня во многом повторяется политическая ситуация тех лет. Тогда не могли ужиться помещики и крестьяне – два мира с разными представлениями о жизни, – и началась война на уничтожение. Сегодня у разных групп российского населения существуют разные виды на будущее России, так же не имеющие никаких точек соприкосновения. Единого общества нет, и это создает вполне благоприятную почву для продолжения старой Гражданской войны.

– Вы хотите сказать, что нынешние разборки с богатыми соседями сродни поджогам помещичьих усадеб сто лет назад?

– Нет, раньше дело было не в чужом богатстве, а в чуждом образе жизни. Крестьянам в России уже принадлежала большая часть пахотных земель, и жила русская деревня совсем не плохо. В 1904-м, накануне так называемой революции, был собран замечательный урожай. И тем не менее крестьянский мир поднялся на войну против иного, усадебного мира. С прагматической точки зрения эта ситуация абсурдна; мужикам как землевладельцам эта война была невыгодна. (Даже если бы они поделили между собой всю помещичью землю.) Если угодно, это был жест отчаяния: традиционная общинная жизнь распадается – кто виноват?! – конечно, помещик. Им, крестьянам, был глубоко непонятен иной образ мыслей и образ жизни. Поэтому они и жгли помещичьи усадьбы с книгами и картинами – чтобы ненавистные им люди не вернулись. Нынешние взаимоотношения населения с властью и особенно с людьми бизнеса примерно такие же, какими они были между крестьянами и помещиками сто лет назад. Мордобой и резня могли бы начаться уже давно, если бы не всеобщее бессилие. Слишком дорого обошелся России ХХ век. Коммунистический режим был тяжелой формой национальной болезни. И вот сегодня, через 100 лет, мы возвратились туда, откуда ушли – к расколотому обществу и неизбытой Гражданской войне. У нас нет общего дела, между разными группами российского населения нет не только единства, но и доверия. Наша культура представляет собой какой-то невообразимый бульон, в котором можно найти все что угодно: ура-либеральные взгляды, ура-патриотические настроения, советские привычки, монархические и евразийские грёзы. Вся эта хаотическая “взвесь” находится в постоянном движении и брожении, и человеку просто не на что опереться, невозможно хоть как-то ориентироваться в жизни.

– И то же самое было сто лет назад? Вы ведь называете русским абсурдом революцию 1905 года?

– Тогда творилось что-то невообразимое. Митинговали все – господа, рабочие, студенты, чиновники… Только не нужно обольщаться по поводу конкретных требований и лозунгов. На самом деле все хотели чего-то невозможного, идеального – того, что у нас в России обозначается словом “правда”. У одних это стремление оформлялось в требование гражданских свобод, у других – в требование земли и воли. Весь русский мир, пребывавший в состоянии раздрая и хаоса, был одержим желанием победить существующее в жизни зло. Уничтожить это зло полностью, раз и навсегда. Но такую совершенную жизнь невозможно себе представить на нашей грешной земле. Земная жизнь была и будет несовершенной – при любой власти и любом режиме. Сегодня таких несовершенств и даже уродств не меньше, а может быть, и больше, чем сто или двадцать лет назад. Любопытно, однако, каким образом русские люди хотели искоренить зло в 1905 году. На этот счет в расколотом русском мире единства не было.

Политизированное общество (земские деятели, врачи, адвокаты) боролось за гражданскую свободу и конституцию. Но это точка зрения только части образованных людей – в тогдашней России их было всего несколько процентов населения. Основную массу составляли крестьяне, и им не было никакого дела до этих самых свобод, крестьяне выкуривали из деревень помещиков. Что же касается пролетариата, о котором с таким воодушевлением рассказывали большевистские теоретики, то его в России практически не было, как не было и его особой роли в революции. Рабочие во многом оставались крестьянами, людьми универсальной крестьянской культуры. Они сохраняли тесную связь с деревней, из которой вышли. Не случайно главным лозунгом пролетариата во время московского декабрьского восстания 1905 года стал лозунг “Земля и воля”.

– А что еще было перевернуто с ног на голову, кроме роли пролетариата?

– Роль общественности. Не пролетариат повел за собой массы, а общественность раскачала пролетариат! Бесконечная политическая говорильня русской интеллигенции началась еще осенью 1904-го. Глубоко неверно и внушенное нам когда-то представление о дореволюционной России как о стране беспросветного рабства. Какое рабство? Николай Иванович Прохоров, хозяин Прохоровской мануфактуры
– одного из очагов декабрьского вооруженного восстания в Москве, получил Золотую медаль на Всемирной выставке в Париже за образцовую постановку санитарного дела и заботу о быте рабочих. У него были свои школы, больницы, родильный приют, даже летний санаторий. Да что Прохоров – в 1905 году уже лет десять существовал специальный институт фабричных инспекторов для разрешения конфликтов между рабочими и их хозяевами. Недаром авторитет и влияние членов революционных партий в рабочей среде было тогда незначительно, особенно до событий Кровавого воскресенья. Большевистских лидеров в 1905 году никто толком не знал. Поэтому Ленин даже не поехал в Москву во время декабрьского восстания.

– Может, струсил?

– Вряд ли. Столицы Российской империи были в руках радикалов. На московской улице можно было запросто побить городового, отобрать у него оружие. А что творилось у Горького во время декабрьского восстания! В его квартире напротив Манежа был один из “штабов” большевиков, откуда сумками таскали оружие и бомбы. В Манеже в это же время были размещены войска, участвовавшие в подавлении восстания, но Горького никто не трогал.

– Низы не хотели, а верхи не могли, как писал Владимир Ильич?

– Классовая модель ничего не объясняет в революции 1905 года.

К какому классу, по этой модели, следует отнести Льва Толстого – графа и помещика, хозяина Ясной Поляны? Принадлежа по рождению к верхам, он являлся идеологом крестьянской смуты и Гражданской войны. За что его впоследствии упрекнул Бердяев в статье “Духи русской революции”. Крупнее авторитета в России тогда просто не было, недаром Алексей Суворин писал, что в России два царя –
Николай II и Лев Толстой: “Николай ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой, несомненно, колеблет трон Николая II и его династии”.

– Сегодня у нас нет духовного авторитета, сопоставимого с Львом Толстым?

– Сегодняшнюю Россию затопило море массовой культуры, в которой главные действующие лица – это кумиры, так называемые звезды. О духовных авторитетах, равно как и об идеях, тут говорить не приходится. Массовая культура обслуживает типового потребителя. Подлинная культура воздействует на человека иначе: она призывает к служению. Первая апеллирует к толпе, вторая обращается к личности.

Массовая культура по самой своей сути антинародна и антинациональна. Для России это очередное испытание, очень тяжелое и губительное. Но и Толстой как философ и публицист в свое время явился для нас самым настоящим испытанием. Тогда как подлинный духовный авторитет, напротив, помогает народу преодолеть испытания.

– Кто может желать появления духовных авторитетов? Практически не осталось тонкого слоя интеллигенции, “питавшегося” культурой. Бывшие интеллигенты заняты совсем другим!

– Бескорыстие и самопожертвование русской интеллигенции общеизвестны. С нынешним валом материализма она справляется плохо. Свои позиции в русской жизни она утратила, похоже, безвозвратно. Самое примечательное при этом, что в своем безудержном материализме современная Россия обнаруживает традиционный максимализм и религиозность. В материализм мы поверили так же истово, как верят в Бога религиозные люди. Экономические теории превратились для нас в символ веры, в средство спасения. Но разве это не абсурд?

– Как долго будет сохраняться нынешнее положение вещей?

– Прогнозы здесь бессмысленны. Никто не заставлял нас принимать на веру постулаты иного, западного образа жизни, а мы в них поверили, как прежде верили в большевизм. Мы отказались от праздника Октябрьской революции, и сами еще не осознали важность этого шага. Культура по большому счету оформляется праздниками. Те же большевики для обращения в свою веру активно внедряли новую систему праздников. Если поставить такую задачу сегодня и устраивать новые праздники, адекватные нашей новой вере, нужен не День народного единства, а какая-нибудь Торговая мистерия или День доллара. В противном случае необходима иная культурная политика, необходим прорыв в этой важнейшей сфере русской жизни. Вместо этого мы просто воткнули в календарь новый красный листок и ждем, что от этого изменится наша жизнь.

http://www.mn.ru/issue.php?2005-42-50