И что такое делает Женовач с пьесой, настолько знакомой, что, кажется, знал ее еще до того, как впервые прочитал?

Когда-то Женовач еще на Малой Бронной ставил “Пучину” Островского. И тогда перехватывало дыхание от близости такой узнаваемой в Островском нашей жизни к тем тонким духовным слоям, которые остро ощущает Женовач и которые неизменно чувствуем мы, смотря его спектакли.

В чем это проявляется? В точно выбранном пении (как поют актеры у Женовача!), которое всегда у него знак вневременности того, что составляет пьесу и нашу жизнь.

Актеры поют народные песни или духовные стихи, и их лица становятся такими неактерскими, в них появляется то, “что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке:”. И зрители, слушая это пение, узнают в нем свое, родное, так глубоко спрятанное, что сами не знали, что оно есть. А оно там, никуда не делось и не испортилось от соприкосновения с другим, чуждым душе искусством.

И хочется узнавать черты всех этих московских хватких, сильных, по-житейски умных женщин, которыми любуется и Островский, и Женовач, державших в своих руках дома, хозяйство, судьбы детей, в наших современницах.

И глядя на актрис, всегда расцветающих у Женовача, вполне в это веришь. Так органичны Е. Глушенко (Мавра Тарасовна) и Л. Полякова (Фелицата). И их интонации, московско-разговорные, и уверенные движения, и едва заметная, но очень выразительная мимика – все это делает не только убедительными характеры героинь, но и утверждает мысль, что школа психологического театра по-прежнему жива, надо только знать, что ты хочешь сказать. И Женовач знает, и актеры Малого театра вполне понимают свою задачу.

Молодым и персонажам, и актерам, конечно, труднее. У них и голоса срываются, и жесты несколько излишне пафосны, но на то они молоды и отношения с жизнью у них еще не налажены. Платон (Г. Подгородинский) и Поликсена (И. Леонова) слишком много играют и перед жизнью, и перед друг другом, и перед зрителями. Их игра слишком театральна, но не так ли вообще театральна жизнь молодых людей с их обещаниями “навек”, непримиримыми декларациями и неколебимыми принципами? На отношения “отцов и детей” Островский смотрит как-то мягче, мудрее, “домашними” глазами. И отношения эти не вырастают в пресловутую проблему, как у Тургенева, например, а решаются самой жизнью и мудрыми родственниками. У Женовача похожее отношение к соседству двух поколений актеров: опыт и талант признанных мастеров не глушит молодые порывы, а обозначает перспективу для молодых.

Когда два года назад появилось “Горе от ума”, все ахнули от того, как по-новому, свежо, умно, сильно заиграли мхатовские “старики”. В новом спектакле он работает с другими актерами. И опять удача, с безусловным первенством Поляковой, Глушенко и В. Бочкарева (Сила Ерофеич Грознов). Бочкарев играет Силу Ерофеича остро характерно, но никогда не перегибает палку и не делает из своего героя персонажа сусальных псевдонародных открыточных изображений с вытаращенными от усердия глазами и выпяченной грудью. Бочкарев делает Грознова таким узнаваемым, кажется, что встречал таких стариков не раз: и шаркающая походка, и негнущаяся спина, и другие признаки старости вроде бы налицо и вполне обычны, но хитрый прищур, точность жеста, уверенность в силе каждого своего слова показывают, что он еще ой-ой-ой какой. Возрастному, характерному персонажу Бочкарев придает человеческие черты, он и смешной, и житейски умный, и каждый день своей жизни хочет прожить пусть в скромных, но зато удобствах. И все это такое русское жизнелюбие, вполне определенное, но нисколько не эгоистичное. От такого мы уже и отвыкли.

А как хороша сцена объяснения Силы Ерофеича и Мавры Тарасовны! Бочкарев и Глушенко играют эту сцену с таким видимым наслаждением, пониманием и чистотой, что диву даешься, как это сегодня с таким целомудрием и мудрым юмором можно показать любовь.

И зрителю, повидавшему всякого, оказывается, очень нужно и хочется, чтобы ему показали настоящий традиционный театр с задачей и сверхзадачей, с раскрытием первой и указанием на вторую. И мы смотрим, и смеемся, и аплодируем удачной реплике, остроумной и правильно произнесенной. И скорая счастливая развязка не кажется искусственной, и не хочется думать, что так не бывает, наоборот, хочется, чтобы так было с нами тоже, что это вполне возможно, что только так и может быть.

Декорации аскетичны: в глубине сцены – забор, в первом действии – над головами актеров на веревках – белое полотно, где, как в лунках, лежат яблоки. Никаких многочисленных мелочей купеческого быта, никаких цветастых платков, вычурных платьев – все со строгим вкусом. Такая симпатичная московская купеческая жизнь, не отвлекающая мелочами, а обращенная к сути дела.

В последней сцене актеры сидят на скамейках, все действующий лица обращены к залу; последний, все решающий монолог Мавры Тарасовны, Е. Глушенко произносит, развернувшись прямо к зрителю, будто им, а не персонажам предназначены слова: “Не родись красив, а родись счастлив. Правда – хорошо, а счастье лучше”. И этим словам хочется верить, если уж нам их в жизни говорят не часто, то, усиленные театральной энергетикой, они все равно попадут прямо в душу, что так редко сегодня и на театре, и в жизни.

Где бы ни ставил Женовач: в бытность свою на Малой Бронной, у своего учителя П.Н. Фоменко, в ГИТИСе – везде он привносит живую жизнь. Его второй спектакль в Малом показывает, что настоящий талант оживляет даже такое традиционно мемориальное место, как этот театр. Где бы ни оказался, С. Женовач, он везде на месте, со всеми умеет работать и любой зритель его воспринимает. И хоть ставит он очень редко (что очень жалко!), но всегда в самую точку.