С 1998 г премия вручается ежегодно. Лауреатов определяет жюри, в которое, по выбору А. Соженицына, вошли Л. Сараскина, Н. Струве, В. Непомнящий, П. Басинский, Н. Солженицына.

Финансовое основание премии – гонорары от зарубежных изданий “Архипелага ГУЛАГ”. В 1974 г., сразу после высылки, А. Солженицын основал Русский общественный фонд, главная задача которого помогать наиболее нуждающимся жертвам ГУЛАГа (сейчас их около 3 тысяч человек). У Фонда есть и культурные программы. Литературная премия – одна из таких программ.

Лауреатами премии были филолог В. Топоров, писатели Е. Носов, В. Воробьев, В. Распутин, Л. Бородин, поэт Ин. Лиснянская, экономист, политолог А. Панарин.

Вручение премии 2003 года, по словам, Н. Солженицыной, стало “Похвалой поэзии”, в том смысле, как это словосочетание могло быть употребляемо в средневековой культуре и именно в этом смысле его использовала Ольга Седакова, назвав так свое эссе.

Вручение Соженицынской премии – это по сути небольшая литературная конференция. Лауреата представляет один из членов жюри, а так как почти все они – очень крупные фигуры в литературоведении, то такое выступление – всегда очень интересное и глубокое слово о творчестве лауреата. Об Ольге Седаковой вдохновенно и изящно-куртуазно говорил Никита Струве, а о Юрии Кублановском – Павел Басинский. Затем с ответным словом выступили награжденные; а потом философ Вл. Бибихин, молодой и очень толковый литературный критик Кс. Голубович рассказали, каждый со своей точки зрения о поэзии О. Седаковой. О Юрии Кублановском эмоционально и очень личностно говорили писатель Фазиль Искандер и поэт Юрий Найман.

Вообще на вручении этой премии ощущается чистый воздух настоящего искусства, что, безусловно, объясняется безупречным выбором жюри как лауреатов, так и тех, кто о них рассказывает.

Особенное значение члены жюри придают формулировке, за что дается премия. Два-три предложения – это сжатая характеристика того, что, по мнению жюри, стало поводом для награды. В поэзии Ольги Седаковой главным стало “отважное устремление простым лирическим словом передать таинственность бытия”, особенно были выделены и ее “тонкие филологические и религиозные работы”.

Никита Струве, доктор филологических наук, профессор Парижского университета, главный редактор издательства ИМКА-пресс, сказал, что в 1986 г. именно он выпустил в Париже первую книгу стихов О. Седаковой “Ворота, окна и арки”. В Советском Союзе тогда было невозможно и подумать, чтобы была опубликована такая книга. И уже тогда он, человек, искушенный в поэзии, понял, что перед ним необычайное дарование. Теперь же он испытывает некоторое смущение перед лауреатом, потому что поворотные исторические события (перестройка, падение Берлинской стены) приглушили его интерес к поэзии. Зато теперь он вернулся к ней с удвоенным восхищением.

В этом он увидел некоторую закономерность общения со стихами Ольги Седаковой. “Не Вы должны идти к читателю, а читатель к Вам, – сказал он, обращаясь к поэту, – прислушиваясь к Вашему нарочито негромкому голосу”.

Смирение и простота – главное в поэзии Седаковой. Это – проявление отваги, потому что поэтическое смирение требует отваги в отказе от всего слишком внешнего. От стремления произвести эффект.

Н. Струве рассказал, что члены жюри обсуждали возможность написать в представлении на награждение Седаковой о целомудрии ее творчества. Но с сожалением должны были согласиться с тем, что в современном русском языке это слово получило преимущественно нравственное значение, и не всем будет понятно, что поэзия Ольги Седаковой целомудренна в высоком духовном смысле: она обладает внутренним смирением, сосредоточенностью, “целостной мудростью”, такой, какой обладали Данте, Франциск Ассизский, Рильке, Элиот, П. Клодель. Их переводила Седакова, они оказали на нее существенное влияние, как и русский духовный стих, и творчество Хлебникова и Мандельштама. Это – ее внутренне богатство, но оно не отягощает ее, но выводит на простор.

Особая, сокровенная связь, ее поэзии с Пушкиным. Пушкин – образ самой поэзии, вбирающий все, но ни к чему не сводимый: ни к историческим событиям, ни к художественным образам, ни к поэтическим поискам. У него один герой – поэзия.

И для Седаковой основная тема – сама поэзия и вдохновение как жизнь, сгущение смысла, которого нет в простой жизни. “Страшно дело песнопенья для того, над кем страх Господень”, – так говорит Седакова о поэзии.

Н. Струве назвал Седакову тонким религиозным критиком и религиозным эссеистом. Он сказал, что премия, врученная ее Римским Папой, – вещь уникальная в современной культуре, как уникален и случай присвоения поэту степени доктора богословия Минской духовной академией.

“Похвала поэзии” – эссе О. Седаковой – шедевр русской эссеистики.

Поэзия и проза Ольги Седаковой и есть похвала поэзии.

Н.Струве вручил поэту диплом о присуждении премии и цветы.

Ольге Седаковой не привыкать общаться с аудиторией. Но где бы она ни выступала: на семинарах, которые она ведет на философском факультете МГУ, на встречах с читателями, на научных конференциях, – ее речь отличается непарадной искренностью; ее голос чист и негромок, она не стремится быть понятой всеми, ее речь полна мысли и того, о чем во время богослужения говорится: “горе имеем сердца”. Чистота и простота – это именно то, чего не может вынести привычный современный ум и нрав. Как только Седакова начала говорить, примелькавшаяся писательница, возмущавшаяся, что если нет Самого, то и делать тут нечего, но все-таки прослушавшая французского профессора, буквально вылетела из набитого зала, расталкивая всех. Ей, видимо, тоже “страшно дело песнопенья”, но по-другому.

Ольга Седакова начала свое выступление со слов благодарности А. И. Солженицыну. Она сказала, что присуждение премии – великая честь, потому что это имя – не просто имя значительного писателя и мыслителя, это имя исторического бытия в нашей стране. Он был голосом миллионов людей. В каком-то смысле он смог “быть” за нашу страну, потому что выразил словом ее реальность, без чего реальности просто нет.

Сейчас у нас безвременье, ведь страна так и не ответила на вопрос, что с нами случилось за последние годы: вырвались мы на свободу или нас освободили. Преступление требует раскаяния и воздаяния долгов. Ситуация в России уникальна, потому что невозможно четко распределить участников истории на палачей и жертв. Осмысление этого времени не только не окончено, но в каком-то смысле еще не начато.

Что же будет? Все покроет трава забвения? Все станет для людей, по слову поэта, “как времена Веспасиана”? Но для художника – всегда одно время.

Время своего формирования, 70-е гг., то, что мы привычно называем временем застоя, О. Седакова назвала временем трезвости. Время застоя было для тех, кто говорил: “Мы ничего не знали”. На этот вопрос отвечал С. Аверинцев: “Кто это не знал? Мы знали. Что вам мешало узнать это от нас?” Его вопрос остался без ответа и тогда и сейчас.

Настоящие художники знали. Это знание не выражалось в том, что называется гражданской лирикой. Оно выражалось в философской страсти Мамардашвили, в метафорических цветах Венедикта Ерофеева, в кинематографических поисках А. Тарковского, в лирике Ел. Шварц, в прозрениях С. Аверинцева.

Все новые формы и смыслы их творчества – плоды внутренней свободы – это и было “усилье воскресенья”. Не все они были людьми религиозными, но от них шел свет религиозности, через них шло исцеление и отдача долга. Это была поэтика выздоровления, поэтика целительства.

То, что стало, неотменимо, – произносит Седакова как главную философскую максиму.

Говорят, что поэзия невозможна после Аушвица и ГУЛАГа. Нет, внутри этих страшных мест и ощущается нужда в ней.

“Мы только начали говорить”.

Седакова не размывает своих мыслей навязчивыми комментариями. Она подчинена внутренней логике и ритму, который только во вторую очередь – искусство, в первую – “почва и судьба”.

Философ Владимир Бибихин начал с парадокса: жизнь Седаковой складывалась без исканий, без выбора. Поэта ведет послушность Тому, чего не слышит никто. Она не наблюдатель, она занята служением. Она умеет раздвинуть пространство, когда кажется, что жить вообще негде. Она, как дождь, который идет и ни к кому не стучится, как описано в ее стихотворении. Как корни и трава, она работает не на себя.

Сейчас, когда все разобщены, Солженицын поддерживает среди своих дух общего дела, – так закончил свое слово В. Бибихин.

Поэту Юрию Кублановскому премия А. Солженицына вручена за “правдивую точность поэтического слова, за богатство и метафоричность языка”, за ясную гражданскую позицию.

Представляя творчество поэта, литературный критик Павел Басинский напомнил, что поэт 8 лет провел в вынужденной эмиграции, но эмигрантом не стал. Настоящий поэт может эмигрировать туда, где нужна его поэзия. “Он не эмигрант, он – другой”. Провинциал, и любит провинциальное, но вкус его строг. Кублановский – последовательный и просвещенный консерватор. Его общественные взгляды понятны и прозрачны.

Его поэзия – подлинная, настоящая, полная неожиданных ходов и свежего взгляда на вещи.

И. Бродский, написавший восторженное послесловие к книге Кублановского, вышедшей в Париже, сказал, что у Кублановского самый насыщенный словарь после Пушкина.

Его стих безупречен. Он умудряется найти незатертые слова и метафоры, которые углубляют стих.

Юрий Кублановский начал свое выступление с вопроса: есть ли будущее у поэзии. Последние полвека не пошли ей на пользу.
Печатное слово все больше рассчитано не на благородного читателя, а на быстрое пробегание глазами. Общение с печатным и звучащим словом носит развлекательный и информационный характер, экзистенциальные проблемы не являются первостепенными. Это следствие культурной революции, которая произошла на Западе. В Советском Союзе она задержалась на 20 лет, сейчас мы словно стремимся наверстать упущенное. Меняется отношение к литературному слову, и хочется спросить, читают ли еще в России? Из жизни вымывается высокое слово. В этом виноваты, в первую очередь, писатели. Они формируют социальную среду, оппозиционную традиционным культурным ценностям. И поэтический процесс и результат отдают никчемностью.

Кублановский процитировал письмо к нему А. Солженицына, который написал, что вместо красного колеса по России катится желтое.

Как настоящий просветитель, Кублановский в конце выступления обратился к юношеству: “Мы крепчали в противостоянии красному колесу, вы крепчайте в противостоянии желтому”.

Поэт Анатолий Найман, рассказывающий о своей дружбе с Кублановским, оказался в привычном уже для себя положении. Литературный секретарь Анны Ахматовой, близкий друг Бродского, он будто навсегда принужден быть в чьей-то тени. Но, говоря о Кублановском, о его поэзии, все-таки преодолел субъективное ощущение и произнес достойный панегирик другу.

Он начал с того, что наше время не выгодно для поэзии. Поэзия перестает быть значимой по сравнению хотя бы с навязываемым интересом к политике или экономике. Но настоящий поэт все так же пишет стихи с восторгом и напряжением. Стихи Кублановского кажутся не сочиненными, а выговоренными, их ритму покоряешься, как загипнотизированный.

Поэзия – это национальный язык, он становится законом в стихотворении, в этом ее общенародность.

Так понимали поэзию Некрасов, Блок, Ахматова. Так понимает поэзию и Кублановский.

Пусть читательский вкус временами портится, но и тогда они ищут то, что отвечает поискам многих, в идеале – всех.

Творчество Кублановского ориентировано на стремнинное течение. Для этого нужно особое мужество инородного тела в косной среде. Здесь много говорили о нравственной позиции Кублановского. Но поэзии все равно, кто поэт: каторжник Франсуа Вийон или священник Джон Донн.

Главная тема Кублановского – плач над Россией. Патриотическая поэзия, в которой Кольцов и Никитин – только уголок, начала формироваться Некрасовым. Это – прямой предшественник нашего поэта. Тема убожества и обилия, жалости и жестокости, могущества и бессилия, начавшись у Некрасова, перешла к Блоку и Ахматовой, об этом пишет и Кублановский. Это припадание к почве, к той самой, на которую плюнув однажды, сделав “брение” и приложив к глазам, Человек сделал другого зрячим.

Каждый, кто читал стихи и прозу А. Наймана, поймет, сколь значимо такое возвышенное и однозначное завершение речи в адрес друга.

Церемония вручения приближалась к концу, но выступление писателя Фазиля Искандера, эмоционально и буквально громкое, встряхнуло зал и заставило замолчать привычных тусовщиков, без которых не обошлось и это вручение. Комментируя слова Наймана, они делились впечатлениями от бывшего накануне вечера Вознесенского. “Ты вчера-то был? Ну, я тебе скажу:” – и вместо слов многозначительная пауза. Вот такое непосредственное соседство двух культур, о которых так много говорилось в связи с творчеством Седаковой и Кублановского, и вот такое связующее звено в лице записных гостей, успевающих везде.

Ф. Искандер начал с того, что рассказал, как впервые прочитал стих Кублановского и сразу понял, что напечатаны они не будут ввиду их религиозности, пессимизма и прямой враждебности советскому строю. Власть это быстро поняла. И Кублановский вынужден был уехать в Европу, чтобы не оказаться в Сибири. Потом, вместе с перестройкой, он вернулся.

Искандер, будучи сам неплохим поэтом и замечательным стилистом, хорошо, кратко и емко показал, что Кублановский продолжает линию акмеизма: он лаконичен, его словоупотребление свежо и ярко. О любви он пишет: “Верные и без кольца”.

Религиозность Кублановского особого свойства, его стихи интимны, глубоко личностны по отношению к богу и церкви, в них нет ничего торжественного, пафосного, в них любовь, смирение, утешение. Но элегические интонации побеждаются темпераментом. Искандер со знанием дела процитировал строки поэта:

Наша беда – в ерше,
Наши стихи – в душе!

“Отличный поэт! И сама его безнадежность дает надежду жить и писать стихи даже в таких условиях”.

Вручение Солженицынской премии, несмотря на всю камерность события, становится актом культуры в большом смысле. Именно потому и становится частью культуры, потому что не рвется на информационные просторы, предпочитая совсем другое пространство.