Андрей Битов панически боится монументов. И тем не менее он участвует то в открытии памятника Чижику-Пыжику на Фонтанке, то Мандельштаму во Владивостоке. Потому что “хотеть – значит мочь”!

Cамым замечательным событием прошлого года стало для меня открытие памятника Мандельштаму. Думаю, об этом событии мало кто слышал, обидно, – просто потому, что дело было во Владивостоке. Ну, а если о памятнике все же кто-нибудь слышал, то имя автора уж точно в памяти не осталось.

Тут есть своя логика: фамилия его – Ненаживин.

Подумайте, ведь как-то, почему-то эта фамилия произошла, правда? По-видимому, его прадедушка или еще более дальний предок соответствующим образом прожил свой век – и ничего от него, кроме этой фамилии не осталось.

Ничего – или больше чем все.

Такое прозвище выстрадать надо.

Вот и потомок его выстрадал свой памятник.

Скульптор традиционный – но очень хороший. Приехав во Владивосток по делам русского Пен-центра, я оказался у него – и увидел этот памятник, сделанный им 15 лет назад, по существу “в никуда”. Ненаживин это сделал – просто потому, что полюбил Мандельштама. Понимаете – полюбил. Больше никаких причин. И сделал, и поставил у себя во дворе, где он все эти годы безнадежно стоял рядом с каким-то пограничником…

Поскольку я писатель из Москвы и впридачу президент Пена, мне, духовному врагу, дали аудиенцию еще более непримиримые между собой Наздратенко и Черепков. И я им обоим легко втюкал, что вот скоро 60 лет гибели Мандельштама, памятника ему в России нет… хотя он есть… и отчего бы не… И моментально от обоих получил “добро”. Смешно. Я во власти никогда не был, боялся к ней приближаться – как боюсь приближаться к монументам, крепко помня по классической литературе, чем это обыкновенно заканчивается для простых смертных.

И вот что получается: вроде бы все работает “на минус” – я, дальневосточная власть, осознающая себя империей, бедный Ненаживин, памятник, стоящий во дворе, страшная судьба Осипа Эмильевича… а в итоге – невероятный сюжет.

Открытие состоялось 1 октября – в разгар кризиса, на который наложился впридачу местный кризис, когда Черепкова не допустили к выборам. Но эти все перипетии вдруг – раз – и ушли в сторону перед свершившимся невероятным фактом. И надо было видеть простых людей там, на открытии, какую-нибудь старуху, испуганно глядящую на эту статую, – а потом проникающуюся тем же настроением, что и я: памятник поэту, которого убили за то, что он писал стихи. Надо бы это нашим московско-питерским снобам увидеть…

Все время слышишь о гибели культуры – но кто бы объяснил, о какой культуре идет речь. Где она гибнет – пожалуйста, покажите, ткните пальцем. Ткните. И попадете в Ненаживина…

Есть такое общество “Гулливер”. Возникло оно в декабре 87-го года, когда в Голландии собрались интеллектуалы со всей Европы, чтобы совместно подумать, как спасать культуру. Для меня, невыездного, все это были свежие дела. То, о чем говорилось на первой встрече, пошло в итоге прахом – через два года пала “Берлинская стена”. Однако важно, во что это солидное начинание выродилось.

Меня тогда поразила самонадеянность этих интеллектуальных сливок, среди которых я вдруг очутился: они были настолько уверены в том, что они европейцы, а кроме них больше никто, что даже не вспоминали о географии – что албанец или исландец, они тоже в Европе живут. И я, набравшись наглости, сказал: “Знаете, ребята, хватит собираться в Париже, давайте по углам поездим. Есть такой хороший город Петербург. Или Стамбул – между прочим, Европа. Можно в город Софию съездить. Потом в Лиссабон и в Рейкьявик. Ну, а потом уже в Париж…”

И это как-то их зацепило. Люди умные, сообразили: почему бы в самом деле не понять наконец, а что это такое – Европа. И процесс, как ни странно, пошел. Была встреча и в моем родном Петербурге, в 90-м году. Совпала она с пятидесятилетием Бродского, и я думал туда его заманить, устроив дело таким образом, чтобы приглашение шло от голландцев, а не от наших. Как была, говорят, в 60-е годы идея пригласить в СССР Набокова – на конгресс энтомологов, поскольку он прославился, кроме “Лолиты”, еще и тем, что собирал и изучал бабочек. С Набоковым ничего не вышло благодаря бдительности советской власти, а с Иосифом – по его собственной бдительности. Не принял он от меня эту карту. Наверное, правильно. Чтобы такие штуки случались, много разных векторов должны совпасть…

До Лиссабона и Рейкьявика не дотянулись, зато попали в Бухарест, где очень уж Европа, как и мы.

Вот такое получилось варево. Но самое интересное – даже не то, что это клуб на колесах. А то – что видишь, как один и тот же человек в зависимости от пейзажа и культурного контекста меняется. То есть живет.

Говорю я это все вот к чему. На недавнем очередном съезде “Гулливера” – надеюсь, читатель врубился в смысл названия – в моем любимом Амстердаме говорилось о какой-то замечательно умной и размытой проблеме, не помню какой, а я только-только из Владивостока. У меня сдвиг во времени был – все-таки полземного шара… и еще вдобавок едет крыша от того, что Осип Эмильевич там, на берегу Тихого океана, стоит. И я сделал там сообщение с хулиганским названием “Почему я больше не интеллектуал”.

Я объявил название – они все напряглись. Им стало дико интересно – почему. И я им рассказал. Рассуждать, разговаривать, вести дискуссии – это все, конечно, приятно. Ничего тут плохого. Но когда ты что-то можешь сделать – рассуждать не надо. Мне это счастье – что-то сделать – довольно поздно было подарено, к шестидесяти годам. Если ты чувствуешь, что должен и что можешь – и делаешь, и видишь, что получилось… о, это упоительно!

Задумаешься: сколько таких негодников, как я, в России, и бессмысленность их существования только в том, что их не допускают до живого дела. Мы крестьянская нация, а главная черта крестьянина – то, что ты сегодня должен непременно вот это сделать, иначе жизнь пойдет наперекосяк! Ты не можешь не распахать землю, не подоить козу, не напилить дров – по определению. Невозможно! Когда ты живешь в деревне и утром слышишь спросонья: аборигены, как мыши, начали копошиться по хозяйству – тебя оторопь берет. И ты с тоской думаешь, скольких же людей этого их природного дара лишили…

Женщина – она глубоко укоренена и защищена тем, что рожает. А мы, русские мужики, оказались лишены не просто свободы – высшего воплощения своего. Что остается? Либо ты шофер (баранку-то не выпустишь – иначе разобьешься) – либо милиционер. Или наихудший выбор: либо ты вор – либо сидишь на стуле. Недавно попал на одно солидное собрание: длинный стол, стулья, на стульях мужики. Я тоже сел с краю, посмотрел, зажмурился – и увидел: их же никого нет! Ни одного человека! Через пять лет фамилий их не вспомним. Не потому что они плохие – они в массе как раз неплохие, нормальные. Просто потому, что они – стулья…

Так было и будет, Бог с дьяволом не разберутся. Это почти безнадежно.

Почти. Одна дорога нам остается и выход один.

В Ненаживины.

Постоянный адрес статьи: http://www.ropnet.ru/ogonyok/win/199905/05-54-55.html