Он ходил по беленым, белесым санаторным коридорам Дома творчества то с костылем, то на протезе, на деревянной ноге.

И как бы он ни ходил - он всегда летел!

Человек, у которого нет ноги (так сильно, длинно нет ноги - Тарковский потерял ее на фронте), - летал. На костылях - приобретал крылья. Они не воспринимались уродливыми пристройками, конструкциями: словно птица просвистит мимо, взмахнет мощным, пустотелым, узким, как у ласточки, скелетом крыла!

Пусть даже эти крылья деревянные, на шарнирах, на скрепах. Как самодельные. Как крылья Мужика-Глазкова в фильме его сына.

В общем, говорили, что в обличье у поэта нечто птичье... Я и говорю: он был тощий, немножко нахохленный и изумительной красоты.

Сам он подметил все это за Мандельштамом.

...Жена Арсения Александровича мне рассказала, как увидела его в первый раз. Кажется, еще до войны.

Первая влюбленность была оттого, что он не встал - а вспорхнул.

Наши отношения были очень теплыми, очень дружескими - и не обязывающими ни к чему. Я с ним встречался в Переделкине. А до того достаточно протяженно был знаком с Андреем, его сыном.

Мне нравилось заниматься такой вот антропологией: смотреть, в мыслях совмещая с лицом Арсения Александровича, - Андреево лицо, как бы асимметричное. Сын был такой - весь элегантно асимметричный. Скула в один бок, подбородок в один бок, неровно как-то... Я уже о нем говорил - гасконец.

А рядом - какой-то идеальной красоты лицо отца.

Меня, человека другой генерации, к Тарковскому вели и тоска по отцу, и очарование внешнего вида. Вполне юношеский синдром. Детский даже.

Все время мысль о Тарковском уводит в глубокое детство. За десятилетия до знакомства с ним. После войны, когда на улицах появились первые автомобили - трофейные иномарки, - я уверился, увидев однажды раскрытый капот (у них ведь внутри был вентилятор), что битый-перебитый студебеккер движется с помощью пропеллера. И еще - выхлопной трубы.

...Видимо, было детское предчувствие, детский страх: любым способом, но не этим чудовищным способом двигателя внутреннего сгорания!

Но двигатель внутреннего сгорания внутри. И у студебеккеров, и у поэтов.

А снаружи-то - крылья, пропеллер. Хвост. И - прочерк этого летания по коридорам в казенном доме.

Еще Тарковский - это изумительной красоты глаза. Орехово-золотистые глаза и необычайная... нет, это не была сдержанность.

Он как раз вовсе не был сдержанным человеком. А в то же время не тратил время вовсе ни на что лишнее.

Я тогда был в запрете. И все-таки сотрудницы Литфонда - до сих пор я им благодарен - помогали. Вот приехать в Переделкино... Я предпочитал жить в деревянном коттедже. Потому что не любил толпу. А там можно было даже по блату получить комнату, прилегающую к веранде. К деревьям.

Тарковский жил, как правило, в корпусе. Так было ближе ходить в столовую. Но вот биллиардная была наверху. А он приходил.

Меня восхищало, как этот господин, этот человек (который мне тогда уже казался пожилым, а то и достаточно старым) любил приходить туда, где собирались шахматисты, или в биллиардную - и смотрел, как люди играют.

Подолгу. Видимо, это занятие он не считал пустым.

...Пока вспоминал, придумал формулу текста. "Текст - это кратчайшее расстояние от слов до смысла". Связанность всех слов друг с другом - вот что такое текст.

Но он - этот стареющий, летающий господин - свое кратчайшее расстояние всегда пробивал сквозь камень. Сквозь скалы. Жестко, как в латах, себя и строку держал. Может быть, даже себя засушивал. Подавлял нерожденные еще стихи - как музыкант со слишком абсолютным, космическим слухом, которому именно из-за этого трудно играть!

А Тарковский в стихах из-за своего абсолютного, космического слуха к слову доходил до такой прозрачности, до такой тональности, до такой гаммы цветовой, когда все в строке только голубое, белое, серебряное.

...Я могу рассказать одну историю. Наверное, Арсений Александрович ее рассказывал всем, но я ее очень подробно запомнил.

Он, как многие талантливые поэты, скрывался в 1930-1950-х за переводами. Впрочем, и до и после скрывались. То, что мы горды качеством наших переводов, означает только то, что люди должны были отказывать себе в собственном творчестве.

У нас и Мандельштам в 1920-х Майн Рида переводил.

Вообще... однажды другой великий поэт, Борис Слуцкий, сказал:

- А я знаю, что такое счастье!

- Что?

- Счастье - это тыща строк подстрочника верлибра.

Тарковский тоже ценился как переводчик.

...1949 год. Готовится вся страна. С одной стороны - к 150-летию Пушкина, с другой - к 70-летию Иосифа Виссарионовича.

И скорее даже - в обратном порядке значимости.

И вот Арсения Александровича вызывают куда надо. Вероятно, в 1948-м или в начале 1949-го.

Тарковский, как человек интеллигентный и происхождения не рабоче-крестьянского, вполне мог испугаться. Не знаю. Но - пошел. Явный чекист его встретил, но комната была ближе к Кремлю, чем к Лубянке.

Маленькая такая комнатка, где сидит один человек за гладким столом...

Тарковский готов к самому худшему. А ему дают крупный аванс. И роскошный портфель, в котором лежат подстрочники стихов Иосифа Виссарионовича.

Потому что, как известно, и этот человек начинал как поэт. Но ему Илья Чавчавадзе не дал благословения - и он пошел в революцию.

А то бы был грузинский поэт того или иного разлива...

Итак, переводы. С одной стороны - облегчение, а с другой - такие предложения не обсуждаются. Велено никому не говорить. Ни одной бумажки не терять. Все вернуть вместе с черновиками!

И Тарковский понимает, что подписывает себе приговор. Потому что, если он напишет лучше, чем Иосиф Виссарионович, будет плохо. Если точно так, как юный вождь писал, - еще хуже... Если в чем-то неточность - опять плохо.

- В общем, - он говорил, - я страдал-страдал... И одно стихотворение - это было чудо переводческой техники - просто слово в слово уложил. И продолжал страдать. Подстрочников было еще много.

Потом его вдруг вызвали преждевременно в ту же комнатку. "Все. Берите черновики и приходите".

Он приходит туда, зная, что не закончил...

- Вы все принесли?

- Все.

Достал черновики из портфеля, они посмотрели, отложили и говорят: "Вы знаете, Иосиф Виссарионович такой скромный человек, что он этой книжки не захотел. Все остается между нами".

И он от облегчения, от растерянности спрашивает: "А портфель?"

- Берите.

- Таким образом, - заключал Тарковский, - у меня остался от этого дела аванс и изумительный портфель.

Но вообще он чаще молчал, но молчал, по-моему, восхитительно. Однако он именно общался молча.

Ты сам поговоришь-поговоришь, при этом он не проявит никакого нетерпения. И вдруг почувствуешь, что уже наговорился.

Такое впечатление, что никогда не говорили о литературе. Но на деле только о ней и говорили.

Он знал себе цену. Знал поэзию, знал цену поэзии.

Сын был тогда чрезвычайно знаменит. А отец - хорошо известен в узких кругах. Обойма мнений имела о нем мнение...

В Доме творчества какие-то трогательные люди, впрочем, даже писали стихи о том, как Тарковский кормит птиц. Я же относился к нему (сейчас мне так кажется, тогда не казалось) как-то слишком запросто.

Потому, что он позволял так...

Конечно, более молодой автор больше погружен в переживание собственных текстов. И старшего, более умудренного, относит автоматически к тем, кто все уже прошел.

А на самом деле, я думаю, люди ужасно нуждались в том, чтобы с ними поговорили. Чтоб их послушали. Он явно доверял мне.

Я сейчас могу сказать, что я его доверием не воспользовался.

Может быть, и не мог. Он был более тонким существом, чем я! С возрастом начинаешь понимать, что слишком много тобой расставлено защит. Бронировок.

Считалось, что я - тонкий человек. На самом деле - нет. Недостаточно тонкий - для него.

Но именно это я в нем и ценил.

И осталось - как он летает, как он тратит время, как хранит свое достоинство. Как он сдержан - до такой простоты и такой скромности. Якобы простоты и якобы скромности.

...Люди только на тех и делятся: кто с кем недодружил.
Что за фраза: "Они любить умеют только мертвых..."!
Со знанием дела сказанная.


ов Арс. Тарковского, посвященных Мандельштаму

Говорили, что в обличье
У поэта нечто птичье
И египетское есть;
Было нищее величье
И задерганная честь...

Из стихов, посвященных Арсению Тарковскому

РАЗГОВОР
- Пошто, собрат
Арсений,
Нет от тебя гонца,
Ни весточки весенней
Ни почтой - письмеца?

- А я сижу на тучке,
Здесь дивные места,
Да жалко - нету ручки
Для синего листа.

- Но раз меня ты
слышишь,
Пришлю я сизаря,
Крылом его напишешь
Про дивные края.

- Живу я на воздусях,
Где все, как мир, старо.
Пришли мне лучше с гуся
Державина перо.

- Про этот мир,
Арсений,
Все сказано, а твой -
В прекрасном
отстраненье
От плоти мировой.

- И здесь ранжир
устойчив
Не плоти, так души:
Грущу о звездах ночи, -
Как вспомню: хороши!

- Неужто нет
в пределе
Твоем цариц ночей?
Скажи, и в бренном теле
Наш дух звезды ярчей?

- Дух светится
незримо.
Слова имеют вес,
А ты неизлечима
От шелухи словес.

- Спрошу тебя
попроще,
Однако, не грубя:
Там, где Господни рощи,
Кем чувствуешь себя?

- И здесь, под райской
сенью,
Я убедиться мог,
Что я, Его творенье, -
Царь, червь, и раб, и Бог.

- И звездочет! И вправе
Был вывезти в гробу
Свою, в стальной
оправе,
Подзорную трубу.

- Без груза спать
удобней,
Да я и не ропщу, -
О звездах, как сегодня,
Я изредка грущу.

- Но лишь звезда
о крышу
Споткнется в тишине,
Во сне тебя я слышу.

- И я тебя - во сне.



Постоянный адрес статьи: http://2002.novayagazeta.ru/nomer/2002/12n/n12n-s32.shtml