Идея мобилизации всех сил страны для отпора агрессии международного терроризма настолько овладела умами и сердцами российских парламентариев, что всевозможные ограничения и ужесточения они готовы распространить на все сферы общественной жизни, даже на не связанные напрямую, а то и вовсе отдаленные от проблематики национальной безопасности. Вот и на прошлой неделе сначала члены Совета Федерации отличились законодательной инициативой, открывающей путь к фактическому установлению контроля исполнительной власти над судебной. А потом на парламентских слушаниях прозвучали предложения о том, что в делах о коррупции обвиняемые сами должны приводить доказательства своей невиновности. В своем стремлении противостоять вселенскому злу парламентарии проявляют такую решимость, что, похоже, и фундаментальные принципы, на которых базируется действующая Конституция страны, им уже ни почем. Совсем недавно думцы загорелись идеей ограничения конституционного права граждан на свободу передвижения. Сенаторы готовы пойти еще дальше, ликвидировав важнейший демократический принцип разделения властей, положенный и в основу современной российской государственности. Будто и невдомек им (хотя среди членов верхней палаты немало дипломированных юристов), что именно независимость судов, а ничто другое, на практике и обеспечивает разделение и баланс властей. На очереди отказ и от другого основополагающего принципа правосудия в демократическом обществе – презумпции невиновности, по крайней мере, по отношению к обвиненным в коррупции.

Судя по всему, происходящее указывает на начавшийся процесс бурного восстановления так называемого оборонного сознания у российской властной элиты. Психология осажденной крепости и возникшие под ее определяющим влиянием традиции сверхцентрализации и всевозможных ограничений имеют в нашей стране многовековую историю. России, в отличие от большинства государств Западной Европы, в средние века действительно пришлось вести войны на уничтожение. Это в Европе, где число погибших в главных битвах того времени исчислялось несколькими сотнями, а то и десятками рыцарей, а население зачастую и вовсе созерцало происходящее со стороны, в течение долгого времени бытовало отношение к войне как к большому рыцарскому турниру. После его завершения и победители и побежденные нередко вместе праздновали завершение важного мероприятия. В России же войны на выживание требовали мобилизации всех сил общества на борьбу с врагом и обусловили появление принципа «кто не с нами, тот против нас». В ХХ веке традициями этой психологии умело воспользовались большевики. Свой гигантский социальный эксперимент по строительству коммунистического общества они могли проводить только в условиях изоляции от остального мира. Поэтому и тезис о враждебном капиталистическом окружении стал одним из ключевых в их стратегии.

Казалось бы, в прошедшее десятилетие с крахом коммунистической системы и наступлением эпохи глобализации отпали и сами условия, питающие психологию осажденной крепости. По крайней мере, так думалось до последнего времени. Однако с появлением угрозы международного терроризма, напрямую затронувшей и современную Россию, ситуация снова стала меняться. Ушедшие или уходившие было в прошлое подходы снова стали возрождаться.

Но так ли уж обусловлен их ренессанс непреодолимой силой национальных традиций? Ведь традиции возрождаются только там, где они хоть как-то соотносятся с современностью. А мыслимо ли вообще в эпоху глобализации существование государств, тем более крупных, да еще претендующих на важную роль в мировой политике, за разного рода «китайскими» стенами в обличье осажденных крепостей? Да и принцип захвата чужих территорий, по крайней мере, что касается приоритетов развитых стран, уже не является руководящим принципом международной политики, как это было в эпоху великих колониальных империй ХIХ–ХХ веков и мировых войн. Поэтому, говоря о России, вряд ли все стоит сводить к возрождению оборонного сознания. Если его традиции и играют какую-то роль в последних инновациях отечественных политиков, то, очевидно, не главную. Дело в том, что нынешняя политическая элита страны и по строю мысли, и по внутренней организации все больше начинает походить на советскую номенклатуру. И формируется эта элита все больше не по конкурсному отбору, не в результате конкуренции, а по принципу назначенства, и разного рода привилегиями начинает обрастать, аккурат как ее предшественница – советская номенклатура. А та, как известно, весьма ловко использовала психологию осажденной крепости для обоснования своего права контроля над всеми сферами общественной жизни и жесткого пресечения любых попыток, которые могли интерпретироваться как покушение на это право. Вот и у нынешней «номенклатуры», находящейся еще в стадии становления и только-только начинающей вкушать прелести своего нового положения, возникает непреодолимое желание закрепить полученные привилегии путем обретения права регулировать и контролировать все и вся. Для реализации же подобной цели, как показывает наша многовековая история, нужен всего лишь повод.