Из тетради 1966 г.

Я пишу не для того, чтобы описанное - не повторилось. Так не бывает, да и наш опыт не нужен никому.


Я пишу для того, чтобы люди знали, что пишутся такие рассказы, и сами решились на какой-либо достойный поступок - не в смысле рассказа, а в чем угодно, в каком-то маленьком полюсе.

"Учительной" силы у искусства никакой нет. Искусство не облагораживает, не "улучшает".

Но искусство требует соответствия действия и сказанного слова, и живой пример может убедить к повторению - не в области искусства, а в любом деле. Вот какие нравственные задачи ставить, - не более.

Учить людей нельзя. Учить людей - это оскорбление.

Из тетради 1970 г.

Одно из резких расхождений между мной и Солженицыным в принципиальном. В лагерной теме не может быть места истерике.

Тридцать восьмой


...Именно здесь, в провалах памяти, и теряется человек. Человек теряется не сразу. Человек теряет силу, вместе с нею и мораль. Ибо лагерь - это торжество физической силы как моральной категории

...Я был плохим работягой и поэтому везде на Колыме работал в ночной смене. : Мороз. Очень мучит мороз. Язвы все ноют. В хорошие бригады меня не берут.

...Я шел, хромая, в направлении барака. Я с самого начала понимал, что законы - это сказки, и берегся, как мог, но ничего не мог сохранить. : Дело в том, что в лагере каждый слуга хочет иметь другого слугу. Все эти пайки, баланды сверх пайка, хоть у нас сил не было, имели значение для поддержания жизни. В забое я работал плохо и никого работать хорошо не звал, ни одному человеку на Колыме я не сказал: давай, давай.

...Именно здесь, в провалах памяти, и теряется человек. Человек теряется не сразу. Человек теряет силу, вместе с нею и мораль. Ибо лагерь - это торжество физической силы как моральной категории. Здесь интеллигент окружен двойной, тройной, четверной опасностью. Иван Иванович (так в лагерях называли интеллигентов) никогда не поддержит товарища, товарищ становится блатным, спасая свою судьбу. Это - крестьянин, конечно. Крестьянин умрет, умрет тоже, но позже интеллигента. Умри ты сегодня, а я завтра. Блатари - вне закона морали. Их сила - растление, но и до них доберутся. : Но дело не в этом, надо поймать какой-то шаг, лично свой шаг, когда сделана уступка какая-то важная: перебирая в памяти, видишь, что и уступки-то нет. Процесс этот очень короткий по времени - ты не успел даже стать стукачом, тебя даже об этом не просят, а просто выгоняют на работу в холод и на бесконечный рабочий день, колымский мороз, не знающий пощады.

Чьи-то глаза проходят по тебе, отбирая, оценивая, определяя твою пригодность скотины, короток или длинен твой последний шаг в рай. Ты не думаешь о рае, ты не думаешь об аде - ты просто ежедневно чувствуешь голод, сосущий голод. А тот твой товарищ, кто посильнее тебя, тот бьет, толкает тебя, отказывается с тобой работать. Я тогда и не соображал, что крестьянин, жалуясь на Ивана Ивановича бригадиру, начальству, просто спасал свою шкуру. Все это было мне глубоко безразлично, все эти хлопоты над моей судьбой еще живого человека.

Я припоминаю, стараюсь припомнить все, что случилось в первую зиму, - значит, с ноября 1937 ода по май 1938 года. Ибо все остальные зим их было много, как-то встречались одинаково - с равнодушием, злобой, с ограничением запаса средств спасения: при ударе - падать, при пинке - сжиматься в комок, беречь живот больше лиц.

Доносят все, доносят друг на друга с самых первых дней. Крестьянин же стучал на всех тех, кто стоял с ним рядом в забоях и на несколько дней раньше его умирал.

- Это вы, Иван Ивановичи, нас загубили, это вы - причина наших арестов.

Все - чтобы толкнуть в могилу соседа - словом, палкой, плечом, доносом.

В этой борьбе интеллигенты умирали молча, да и кто бы слушал их крики среди злобных осатаневших лиц ... таких же доходяг. Но если у крестьянина-доходяги удержался хоть кусочек мяса, обрывок нерва - он тратил его на то, что чтоб донести или чтоб оскорбить соседа Ивана Ивановича, толкнуть, ударить, сорвать злость. Он сам умрет, но, пока еще не умер, - пусть интеллигент идет раньше в могилу.