Метафизический фон: стояла зима. И издатель альманаха “Рубеж” Александр Колесов, усмехнувшись, сказал: “Начинаются русские национальные забавы: заводка автомобиля на морозе”. Мне это очень понравилось – так емко было сказано.
Я вспомнил давние и ближние зимы, когда пляшет ртуть за стеклом от минус двадцати до плюс пяти. Национальной русской забавой, заводкой автомобиля на морозе, я сам смолоду занимался истово. Я знаток этой потехи! У нее есть свой ритм, свои ступени, свой ритуал.
Русская зарядка автомобиля на морозе отшлифована вековым опытом – как японская чайная церемония. Шаг первый: нужно было иметь специальное устройство – заряжать аккумулятор. По бедности у меня подзарядки еще не было – а у кого-то была. И вечно я аккумулятор к кому-то домой тащил. Или, напротив, у кого-то занимал это зарядное устройство. Тащить стеснялся. И так же стеснялся занимать. И это все – черточки, мелочи ритуала. Они в крови сидят. В цитоплазме. В родовой национальной памяти.
Неудобно: Суть, чуть ли не сладость, церемонии – в том, что все неудобно.
Хорошо помню, как вносил этот аккумулятор на ночь в комнату от мороза. А он тяжелый, замасленный, угловатый и страшно неудобный для переноски.
Еще можно было машину таскать по двору, чтоб все-таки ее на морозе завести. Так проверялись на прочность бамперы и обводки. Те части, за которые ее таскаешь по снегу, – они, естественно, и отрывались быстрее всего.
…Может, прочность была слезная. А может, на такую лютую смекалку, такое бедственное, почти окопное, ноу-хау механизм все же не был рассчитан?
Еще одна была забава в этом сезонном ритуале: свечи! Надо было их вытащить из машины – грязные, замасленные. Принести домой. На газу обкалить, очистить, оттащить назад во двор и, раскаленные, – ввинтить! Вот тогда машина заводилась. Я даже до сих пор помню, как можно было (при известной ловкости) положить все четыре свечи на одну конфорку. И они там вместе, дружно, равномерно обкаливались.
В годы нищеты, когда вовсе не печатали, кто-то мне привез замечательно ценный подарок из-за границы: бошевские свечи. Я очень гордился. Думал: “Ну уж теперь-то я зимой поезжу!”. Никогда больше не буду калить четыре свечи на одной конфорке с безумной ловкостью социалистического Левши.
…Вынул я торжественно старые загаженные свечи родом из города Тольятти. И – быстро вставил назад. Потому что они подходили по калильному числу к “Жигулям”. А бошевские – не подходили.
Значит, я пытался засунуть что-то лучшее во что-то худшее?
Да. И пытался безуспешно.
“В годы нищеты, когда вовсе не печатали”: цензура ведь – тоже русская национальная забава. Но ее полет требует отдельного разбора. Сначала я писал, но не надеялся печататься. Потом мне все-таки удалось что-то напечатать. (И было обидно печатать ранние, более слабые вещи – и оставлять в столе то, что я уже писал. Но таковы были правила этой военной игры, этой потехи.)
К концу 1960-х, когда уже удалось что-то путем напечатать, я гордился тем, что я напечатал. Именно тем, что сумел напечатать. А не тем, что написал. И это – русская национальная забава: борьба (в союзе с благожелательным редактором) за каждую букву своего исходного текста, за максимально аутентичное состояние авторства.
Конечно, цензура была и в XIX веке. Но – Вадим Вацуро, блестящий филолог, петербуржец, уже покойный, рассказал мне когда-то о цензуре пушкинского времени. Он этим занимался профессионально.
Так вот, толстая книга в те годы (начиная от 300 страниц, кажется) цензором вообще не читалась. Это не имело никакого смысла – потому что такая книга не уходила “в массы”. А те двести, пятьсот, тысяча человек в России, что читали толстые книги: – что ж, верно, это были самостоятельные умы. Власть с ними так и обходилась. И цензура это понимала. И признавала их: да, признавала эту тысячу человек вполне взрослыми.
А взрослому очень противно, когда его опекают сверх меры.
В XX веке русские национальные забавы были уже другими. Точно в стране вовсе не стало взрослых. Вот огород. Шесть соток. Тоже невероятная вещь. Могучая национальная забава: глинистая песочница, где копался дачник.
Я когда-то в уста одному своему герою вложил хвалу Андропову (действие повести происходило в андроповские времена). Такую хвалу…
– Государственный был человек: разрешил печку на участке…
Могу и еще похвалить Андропова. Это он снова разрешил бабкам торговать картошкой у поездов. И по всей стране, на всех станциях, они вдруг выросли как из-под земли – голосистые, с укутанными кастрюльками.
А ведь много лет эта станционная картошечка была под запретом.
Трудно быть в этом детском раю генеральным секретарем ЦК КПСС…
Чем же он – по всем отзывам неглупый человек – должен был заниматься!
“В годы нищеты, когда вовсе не печатали…”, – привязался рефрен. В те годы, в общем, у меня не осталось ничего, кроме автомобиля. Квартира исчезла тогда же по другой причине. А гонорары – по этой самой. Автомобиль: я держался за него, как за воздух. (Ночевал по друзьям.)
И вот уже совсем “погиб” мой автомобиль: кузов главным образом. Это была очень неухоженная машина. Тоже ведь – русская национальная забава: я машину эту как-то легко, не думая, испытывал на прочность. Оставлял во дворе. Не смазывал, не защищал. И вот уже палец проваливался в крылья:
По знакомству Михал Михалыч Жванецкий (он был и тогда знаменит – только у него слава была полузакрытого типа) устроил мне очень большой дефицит: обмен кузова “Жигулей”. Я сел за руль и поехал в Тольятти.
…Что ж это было такое? Вот мы едем с приятелем, царство ему небесное, потому что одному такую зимнюю дорогу было не осилить.
Едем – два писателя, известных не только в России. Зимой. Из Москвы в Поволжье. Едем, можно сказать, “пешком” – то есть за рулем. Сменить кузов. По большому блату. За госцену.
В это время я узнал, что такое настоящая опасная езда: потому что была зима, дули ветры и надували гололед. Не тот, когда растаяло и замерзло, а настоящий степной гололед. Во-первых, по шоссе шел ветер – и он нализывал на полотно, на тракт, такой плотный, смертельный ледяной наст. Я видел там и тогда настоящую кровь на дорогах. Но все же мы благополучно доехали.
Когда стали ставить диагноз машине, ее вымыли горячей водой под большим напором. Крылья просто отлетели. И кресло водителя провалилось. То есть машина была доезжена до самого конца. Вовремя судьба спасла. А Жванецкий был ангел. И замдиректора ВАЗа тоже был ангел – он любил Жванецкого. И оттого я сумел, по великому блату, сменить кузов…
Ну – что это такое?
И одновременно надо было смеяться над этим над всем! Вот уж забава так забава: над всем этим смеялась вся страна! Жванецкого и Высоцкого, у которых большие заслуги в развале системы, потому что они были медиаторами смеха народного, – их ведь тоже могли пригласить и в баню, и в Политбюро…
…И все хохотали вместе – пока машина не была доезжена до конца.
