Несколько поколений помнят своего актера Алексея Петренко. Роли Петренко — ожоги зрительской памяти: Григорий Распутин в «Агонии» Элема Климова, Петр Первый в «Сказе про то, как царь Петр арапа женил» Александра Митты, летчик-капитан в «Двадцать дней без войны» Алексея Германа. Миллионы запомнили его по короткометражке «Давыдов и Голиаф», где Петренко безуспешно крал мотор под носом бдительного пионера. Тысячи театралов не могут забыть его Коку из легендарного спектакля Анатолия Васильева «Серсо» и Степана из водевиля «А чой-то ты во фраке?» Иосифа Райхельгауза.
Сегодня главная роль Петренко в театре – Фирс в «Вишневом саде» Някрошюса. Иногда бывают выступления с оркестром Владимира Понькина: Петренко поет украинские песни. А скоро на экраны выйдет телефильм «Полонез Кречинского», где Петренко сыграл Муромского. Фильм и стал поводом для встречи с актером, дающим интервью крайне редко.

— Почему ушли из театра?
— Я наработался в театре. Слава богу, примерно с 1961 года по 1984-й!
— Но вы ведь и потом играли на сцене — у Някрошюса, например.
— Это единичные случаи. Повезло — и слава богу.
— А с Някрошюсом вам было комфортно работать?
— Мне лично комфортно и интересно. Я не совсем согласен с трактовкой других персонажей «Вишневого сада», но по поводу моего Фирса у меня нет никаких сомнений. Более того, я ему благодарен за то, что он открыл мне кое-что такое, о чем я и не помышлял. С ним изначально сложились бесконфликтные отношения. Знаете, Някрошюс — такой персонаж, которого хочется наблюдать, изучать, как бабочку, приколотую булавкой. Он до того самобытный, что ни с кем и ни с чем не соединим! Такая грань, которой ни у кого нет. Правильно это или неправильно, согласен я с ним или нет — в любом случае это всегда интересно.
— С чем связан ваш уход из театра — вам неинтересно ремесло театрального актера или тяжела театральная среда?
— Я вам скажу так. Сначала я протестно оставил театр, раньше других. Последний мой театр — у Васильева, спектакль «Серсо».
— Против чего протестовали?
— Во-первых, бывало, что меня гноили в бездействии. В кино тоже бывают такие периоды, но там ты принадлежишь самому себе, а в театр все равно ходишь, как раб, смотришь расписание, а тебя там нет. Чего я буду туда ходить? И я занялся более интересным делом. До этого я боялся эстрады. То есть боялся сам по себе выходить на люди. А тут — за то время, пока был в бездействии, я приучил себя к одиночному существованию на подмостках. Занялся вокалом, подготовкой концертных номеров — и теперь у меня есть примерно три концертные программы. Мне теперь для работы нужны только коврик и аккомпаниатор, или даже без аккомпаниатора, больше ничего не надо. А до этого я был твердо завязан на театре. Например, пел только тогда, когда персонаж пел, а персонажи пели мало.
— А как зритель вы ходите в театр на молодых режиссеров, на новую драму?
— Я уже забыл, когда я был в театре. Не тянет. Знаете, один раз пойдешь, и года на три отбивает охоту.
— Как вы принимаете решение о том, в чем участвовать, а в чем не участвовать? Скажем, сейчас вы снимаетесь в «Кречинском» — ужасно «заверченный» сценарий, сплетение трех произведений. Почему вы согласились?
— Смотря кто «заворачивает». Бывает, «заворачивают» полуграмотные люди, не знающие предмета. А когда «заворачивает» профессионал… Я убедился, что эта группа имеет право — в процессе репетиций, разговоров, встреч…
— Актеры, как правило, любят играть этот материал, но я как зритель нахожу его пьесы какими-то нечеловеческими.
— Я-то как раз играю совсем другой типаж, почему и согласился. Муромский — абсолютно нормальный человек, никакой не монстр, не чиновник-чудовище, а нормальный, трудовой, честный, добропорядочный… Никакой сатиры — хороший человек, волею обстоятельств попавший в страшную чиновничью мясорубку, во власть взяточников, людей неправедных.
— Вы часто делаете открытия на съемочных площадках — художественные и человеческие?
— «Кречинский» как раз такой случай! Тут партнеры замечательные! Богдана Ступку, Володю Стеклова, Володю Ильина, Ольгу Волкову я знал, хотя никогда не приходилось работать вместе. А открытием стал Саша Лыков. С ним я никогда не только не работал, но и ничего, простите меня, с ним не видел. (Даже сериал про ментов не смотрел.)
— Мне кажется, вы с ним даже чем-то похожи…
— Он похож на Гоголя, а я — нет. Может быть, по отношению к жизни… Изначально у меня было наштампованное представление о Кречинском: Кречинский — фат, герой-любовник, представительная внешность. Казалось, что играть его должен был кто-то вроде Жерара Филипа или Стриженова, Ланового — однозначный красавец. И вдруг Саша Лыков с его внешностью — интересной, оригинальной, нестандартной, но не красавец…
— Ну, об этом предоставьте судить женщинам…
— Я имею в виду — в традиционном понимании. Каждый человек — красавец, образ и подобие Божие. Короче говоря, в отношении такого выбора у меня были сомнения. Потом начались репетиции. Смотрю — он какую-то такую интересную сторону ведет, необычно трактует, и чем дальше, тем больше я убеждался в том, как неправильно судить скоропалительно. Потому что художественная натура может твое штампованное мнение переломить в одну секунду. И я любуюсь тем, как он работает: очень убедительно создает объемность образа; если бы он был броский такой красавец, и ничего больше, и соблазнил несчастную малолетку, неопытную девушку — было бы плоско. А Лыков имеет какое-то содержание, которое вместе с его резковатой внешностью…
— …делает персонаж харизматичным?
— Я не люблю слова «медийный» и «харизматичный» в приложении к артистам. Талант и дар — это все-таки Божье дело. Лыков как раз отмечен.
И режиссер Вадим Дубровицкий хорошо знает предмет. Все, что связано с Сухово-Кобылиным и с тем временем. Он не оголтелый кинематографист из тех, что снимают все в натуральную величину: ничего не играйте, только ничего не играйте! Он, как театральный режиссер, снимает все в хорошем театральном стиле, соединяет то, что наработал в театре, с новым для него киноделом, которому он отдается с запальчивостью первой любви.
— Вы работали с очень многими знаменитыми режиссерами. Что такое для вас идеальный режиссер? Как он должен с вами обходиться, чтобы вы приходили домой в хорошем настроении? Чему он должен вас учить?
— Как угодно пусть обходится. Если результат будет хороший — пусть ломает, я потом сам скажу, что чему-то у него научился. Скажем, меня ломают, я недоволен, страдаю, получаю травмы — это ведь от того, что не смирился, не хватало смирения, хотелось свое что-то протащить. А если свое окажется хуже? И бог с ним, что ты пострадал, как говорят, пострадал ради дела. Вообще самая большая травма, когда полуталант. Даже не бездарь, бездарь — это полегче все-таки. Но когда поработаешь с полуталантом, при этом очень самомнительным…
— То есть лишь бы режиссер знал свое дело, а методы вы потом простите?
— Обязательно! Больше того, режиссеры иногда даже пользуются такими жестокими способами, чтобы актер в кадре был раздражен, иногда его нарочно оскорбляют. Методы варварские, но, если результат есть, они потом прощаются.
— Алексей Васильевич, что вы делаете и где находитесь, когда не снимаетесь?
— Вот это для меня самое радостное время — когда я не снимаюсь. То есть когда у меня есть на что жить и я не снимаюсь — временно. Чего я только не делаю! Во-первых, собираешь себя по крохам в какое-то приличное состояние — и здоровье, и душу. Наконец, находишь время для вещей, которыми ты должен заниматься, самосовершенствоваться, читать хорошие книжки…
— Что вы читаете?
— Как ни странно, у меня такой «рваный» выбор. Вот иду мимо полок, и вдруг что-то такое узрел, чего еще не знаю. Владимир Даль — не словарь, а его «Казак Луганский», например. Или Мельников-Печерский, его очерки о староверах. Больше люблю читать документальную литературу. Кроме того, делаю для себя открытия из того, что я в свое время пропустил: скажем, Юрия Казакова.
— А из нынешней литературы?
— Я пытался читать таких, как Маринина. Подумал: ну что, все читают, все дураки, что ли.
— И как успехи?
— От силы три страницы. Скучно.
— А спортом занимаетесь?
— Только для здоровья. Хожу пешком и плаваю. И копаюсь в огороде.
— А что интересного вырастили?
— Для того чтобы выращивать зелень или помидоры, времени нет. В основном кусты — смородина красная и черная, крыжовник.
— Банки закручиваете?
— Нет, замораживаю.
— На каком расстоянии от очагов культуры находится ваша фазенда?
— Это очень близко — в Никольском. Если мне захочется посетить культурный очаг, я сажусь в электричку и через 25 минут на Курском вокзале получаю удовольствие — наблюдаю бомжей. Мой транспорт — это электричка, метро, трамвай. Вообще во всех городах мира, где я бываю, перво-наперво спрашиваю: есть трамвай? (Трамвая нет — плохой город.) Сажусь в трамвай — и из конца в конец, потом другой маршрут… Трамвай — это потихонечку, по старым местам (трамвайные линии, как правило, строились в старину)… Я сам старый и люблю старые города.
— Какая из «заграниц» вам понравилась больше всего?
— Голландия.
— Почему?
— Там есть два моих любимых вида транспорта — трамвай и велосипед…

Ирина СТРЕЛЬНИКОВА
http://2006.novayagazeta.ru/nomer/2006/40n/n40n-s34.shtml