“Клянусь говорить правду, и ничего, кроме правды”, – как и полагается Стародуму, вероятно, произнес автор, начиная работу над книгой. “Ну, я им покажу, я их выведу на чистую воду, я им напомню!” – вероятно, откликнулось ему подсознание.

С первых же страниц, где речь идет о пьесе Н. Эрдмана “Самоубийца”, ставшей лейтмотивом книги, появляется “подвыпивший” Качалов, ублажающий “хозяев” художественным словом на правительственном обеде перед Самим… Самоубийство и – самоубийство, физическое и нравственное. Рассадин напомнит, приведет примеры, встряхнет цитаты – пусть, дескать, читатель сам решает, что страшнее.

И эта правда, не стесняемая почти ничем, даст камертон всей книге. Автор будет говорить нелицеприятно, не стесняясь в оценках, приведет цитаты, которые стыдно и неловко читать, например, про то, как К. Чуковский и Б. Пастернак млели от вида Сталина и что они при этом думали. Это они-то! Что же говорить про остальных. Конечно, еще раз процитирует маловысокохудожественные стихи Мандельштама о Сталине (другие, не про “кремлевского горца”), не менее слабые ахматовские, пастернаковские на эту же тему… А куда деваться: было. Не будем скрывать правду – и эти писали. Читаешь с замиранием сердца: а вдруг еще что-то нашел, еще какое-нибудь письмо кто-то подписал, или в протоколе каком нечто обнаружилось…

Нет, нового как будто мало, просто очень концентрированно. Разве что оценка Аркадия Белинкова, столь редко поминаемого сегодня, выглядит странной. Кто помнит его даже среди читающей публики. И не повод ли это быть деликатным в упоминаниях талантливого, едко-умного, не питающего и не оставляющего иллюзий критика не столько по роду занятий, сколько по мировоззрению. Рассадин не считается с этим. И автор книги о Юрии Олеше, в судьбе которого Белинков увидел трагедию советского интеллигента, заслуживает пары строчек, но через губу: недопонял Белинков того, что так ясно Рассадину сегодня. И кем останется А. Белинков в сознании читателя, не видевшего в глаза его книг, но сурово оценный правдолюбцем-литературоведом?

А вот, что ни говори, приятно читать едкую оценку Сергея Михалкова, стихотворца и человека. Глава о нем называется “Отличник”. И хорошо называется! Прямой, короткой и нисходящей линией автор обозначает его путь от небесталанного автора детских стихов до того, что у всех на глазах. И прочитать запись Михалкова в знаменитой книге К. Чуковского “Чукоккола” – интересно. А раньше как-то не попадалось, как автор в 1938 году не знает, сможет ли “через тридцать лет” покупать пирожное или нет. А может. и вовсе умрет и не сможет “посещать Чуковского, автора поэм, с дочкой Кончаловского, нравящейся всем”. Смешно, нет, правда, ничего.

И глава о Катаеве интересна, и о Твардовском, и о Шолохове, и о Фадееве… Хотя, о Твардовском читать как раз страшновато: ясно же, что в его биографии, а тем более, если взглянуть бегло, можно найти столько всякого. Но Рассадин не стесняется вываливать всю правду. И всплывает история о написании гимна, еще того, при Сталине, когда Твардовский признавался, что если бы ему поручили, он бы написал, а так, в конкурсе участвовать, не с руки ему.

Да, видно у меня совсем не научный подход, мне не нужны “низкие истины”. Мне все время хочется спросить: за что же своих-то, а? И опять потревожена память Б. Слуцкого, которого Рассадин считает хорошим поэтом, за осуждение Пастернака, да так смачно, с цитатами. Мне рассказывал младший современник Бориса Слуцкого, хороший, кстати, знакомый Ст. Рассадина, как поэт, зная что умрет, так мучился, вспоминая об этом позоре, считал это главным грехом своей жизни, жестоко казнил себя за это. Рассадин не может не знать этого. И через много лет снова тревожить память!

Рассадин как бы и сочувствует, и страшные строчки Слуцкого от этом раскаянии поместит, но потом, через много страниц – протокольная запись. А где то стихотворение? “Запоминается-то – последнее”, да тем более такое. И иронично-оценивающий диалог со Слуцким, который под благовидным предлогом не хотел идти на похороны Пастернака. Опять, дескать, струсил. А в голову не пришло, что стыдно было идти. Нет, надо мордой ткнуть в его вину. “За что ж вы Ваньку-то Морозова…”? Или это объективность такая? А можно ли смотреть на наготу отца своего? Или нет чувства отцовства или родства?

Ну, хорошо, “из Леты выплыли остатки слов таких, как” Поликарпов, Кочетов, Исаев, А. Иванов, Журавлев, тиснувший в 60-е гг. стихотворение Ахматовой “Перед весной бывают дни такие” как свое, думал, все забыли уже, что была такая поэтесса… И они стали фоном нашей словесности, на котором как-то даже и неприлично выглядят другие имена, которые тоже, если правду сказать слабину давали…

Или еще пример. Автор приводит резолюцию ЦК КПСС 1979 г. за подписью всеми забытого Шауро под разрешением издать Булгакова для продажи за валюту. И подписи будут скрупулезно приведены аж до фамилии “М. Горбачев”, хотя он пятая спица в колеснице, буквально: его подпись – пятая. И зачем? Чтобы что показать, подчеркнуть?

Рассадин пишет о самоубийстве советских писателей, не обязательно таком, как совершили Маяковский, Есенин, Фадеев или Цветаева. (О ней – почти ничего, хотя приведена запись из дневника С. Эфрона, одна, но какая! Можно было из целомудрия, жалости или понимания и промолчать, и не афишировать такую откровенность мужа о жене). Продажность или запроданность (остроумная и небезосновательная пара) – тоже вид самоубийства не только писателей, но нашего общества вообще. И непонятно, как при этом что-то осталось в истории литературы, духа, страны?

Не только писатели, но и филологи подгуляли. Рассадин сообщил, что и С.М. Бонди подписывал возмущение преподавателей филфака МГУ книгами Синявского и Даниэля, и В. Турбин подписывал. И опять с цитатами. И Белинков жестко и немилосердно осудил их слабость, а литературовед М. Чудакова, пыталась объяснить, что Бонди воспитал столько поколений филологов, что его можно понять, что уволили бы, как уволили не подписавшего письмо Алеся Адамовича.

Про Турбина и Бонди я не знала, и не могу сказать, что мне надо было ее знать… Потому что Турбин для меня значил, думаю, не меньше, чем Бонди для Рассадина – у него, наверное, он учился литературе 19 века. Но “у тебя не проскочишь”!

Единственная светлая глава “Архипелаг Булат”, статья написанная Ст. Рассадиным на сороковой день после смерти Окуджавы и приведенная без изменений. Хотя и там, видно, из любви к поэту, строгий автор не забудет еще и еще раз процитировать то нелицеприятное, что говорили о нем. На этом фоне заметнее собственное доброе отношение. Вообще, когда речь заходит о шестидесятниках, тон сурового автора, понятно, несколько теплеет…

Вообще к себе автор относится снисходительно, литератор без страха и упрека, даром что сформировался в такой помойке. Нет, несколько имен он “из опалы исключил”. Семен Липкин цитируется и вспоминается только добрым словом, что сегодня, сразу после смерти поэта, выглядит как достойное надгробное слово.

О Кайсыне Кулиеве рассказана замечательная история о том, как Н. Тихонов (и тут протекция!) выхлопотал для поэта разрешение не отправляться в ссылку со своим народом, а Кулиев добровольно поехал, и буквально “был со своим народом”. Известный факт, но такое вспоминать можно еще и еще.

А вообще-то Рассадин умудряется, даже говоря хорошо, подпустить что-то неприятное. В Союзе писателей собираются “осуждать” Солженицына. Кулиеву звонит Д. Кугультинов и говорит, что надо выступить. Кулиев интересуется, от себя ли звонит Кугультинов или посоветовал кто. От себя. Хорошо, – говорит Кулиев, – позвони завтра, я что-нибудь решу. А сам махнул в Верхний Чегем, где никаких телефонов. Да еще и загулял для верности. И история хорошая. Но стойкости-то не проявил, а получается, что улизнул…

О Науме Коржавине – всегда хорошо, хотя и немного, о Солженицыне… Правда вскользь, но хорошо, без настораживающих цитат. Ну, еще две-три фамилии, но как-то вскользь – не о них речь…

Автор заявил в начале книге о гамбургском счете. Выходит, что почти никто не выдерживает…

В пьесе Чехова “Иванов” есть такой персонаж – доктор Львов, который всем говорит правду, потому что надо ведь говорить правду, вот он и берет на себя этот труд. Правда, в результате (хорошо, пусть не вследствие этого, но – после этого) никому не хорошо, что сказать правду-то нужно.

И после книги Рассадина как-то нехорошо, неловко. И вроде бы открытий-то никаких, и какая заслуга еще раз рассказать о писательском цехе времен коллективизации и индустриализации. Кажется, что автору все еще нужно доругаться (“Жаль, не успел доругаться”, – так кажется, писал в предсмертной записке Маяковский), еще раз сказать, что зависимость от власти – плохо, что продаваться за материальные блага – плохо, что доносить из страха – плохо, что поэт и толпа находятся в сложных отношениях… Ну, можно еще раз…

Историко-литературная часть у Рассадина слишком эмоциональна, отсюда – нервный стиль, он будто бы перебивает себя, ему приходит в голову сразу несколько примеров, они разрастаются, появляются скобки, вставные сюжеты, далеко отстоящие от первоначального, потом спохватывается, возвращается… Кажется, что предложения перегружены, придаточные не несут нового смысла, не уточняют предыдущее, а ради вставлены ради ритма, “для большей лучшести”.

В последних главах, где историк литературы уступает место литературному критику, все намного ровнее. Может быть, оттого, что оценивается не столько нравственная физиономия писателя, сколько его творения, а вот исходя из этого можно судить и о нравственности. Так, замечателен, лаконичен, емок, не оставляющий никаких иллюзий анализ строчек А. Вознесенского.

Когда литературный критик занимается своим непосредственным делом, а не берет роль судии, у него как-то незаметно, исподволь и оценка личности выходит, и других доказательств не нужно, и подписей под не “теми” письмами, и протоколов, как в случае с Вознесенским. А когда все про конфликт художника и общества получается совсем другое. Будто бы все оклеветанные писатели облекли Рассадина долгом себя защитить.

Набирая материал про неприглядную физиономию той части советской литературы, о которой речь, можно крепко забуксовать, что и случилось. Автор и параллели проводит с современностью, и Вик. Ерофеева цитирует, пораженного той же заразой, что и антигерои “Самоубийц”, но не выходит на виток, а остается в той же плоскости.

Эпиграфом к книге писатель взял статью из Уголовного кодекса об ответственности за доведение до самоубийства. Ироничен или нет такой эпиграф, неважно. Важно, что рассмотрение проблем остается в рамках формальных отношений с общественной и личной виной человека. Поэтому и многие примеры из жизни писателей выглядят как улики, которые всплывают всегда, несмотря на срок давности.

Между тем тема отношений художника и власти, человека и его дара сложнее, многослойнее, она не спрямляется под зорким взглядом. Ведь дело не в репрессивной роли общества или власти, а в глубинах человеческого духа, куда автор не заглядывает, увлеченный все новыми доказательствами низости и подлости человеческой натуры.

Всматриваясь в самоубийц, Ст. Рассадин оказался втянутым в их разрушительное поле. Словно он вышел в бой, не экипировавшись, не рассчитав силы, а так, налегке, и темные силы обступили его, и застили свет.

Автор обличает порок с жаром классицистического Стародума (рубрика Рассадина в “Новой газете” так и называется “Стародум”). В этом его задача: нельзя преступать через заповеди Божеские и человеческие. “И это могло статься с человеком?” – спросит читатель. “Все может статься с человеком”, – отвечает Стародум Рассадин, но интонация у него совсем другая, чем у Гоголя, который смотрит на Плюшкина.

Не Плюшкина жалко – человека.

У Рассадина не жалко никого.

P.S. Сотрудничество издательства “Текст” со Ст. Рассадиным продолжается уже не первый год: выходит “Серебряная серия” – поэзия первой четверти 19 века. Изданы книги Батюшкова, Боратынского, Вяземского с предисловиями Ст. Рассадина.

Все, издающееся в “Тексте”, отмечено определенным вкусом. Его можно разделять или нет, но это всегда – литература. При всей неоднозначности оценки “Самоубийц” самый факт ее выхода сегодня (тир. 4000 – кому надо – хватит) можно только приветствовать. Часто ли сегодня выходят книги настоящих литературоведов, которые вызывают такие живые чувства, как книга Ст. Рассадина.