Уважаемая г. Хироко Кодзими!
В последнее время на официальном уровне, в среде политиков, в массмедиа муссируется тема «конфликта цивилизаций». Как будто сейчас, в XXI веке, можно провести национальную, языковую, конфессиональную черту между людьми. Вы переводите русскую классику на японский язык, сотрудничаете с режиссерами из России. Интересно, какие границы Вам пришлось преодолеть, постигая иную, казалось бы, такую далекую от японца культуру?

– Я считаю, что для художников не существует границ. Ни во времени, ни в пространстве. Мы всего лишь переводчики, дешифровальщики универсального языка. Каждый автор кодирует произведения по-своему. Но мы отчетливо видим, как один автор из XXI века перекликается с автором из другой культуры — XVII века.
В 93-м году наш японский киноклуб имени Сергея Эйзенштейна организовал международный симпозиум по анимации. Из России пригласили и Юрия Норштейна. Меня послали в аэропорт встречать живого классика из Москвы.
Встречаю, самолет уже приземлился. Наконец появился мужчина — как бы Норштейн. Но у него нет ни чемоданов, ни сумок, а только в руке какой-то черный мешок. Я думала, что он забыл свой чемодан! Нет, оказалось, что у него только этот легкий баул. Когда мы приехали в гостиницу, он сразу хотел показать мне материалы для мастер-класса. Юрий стал вынимать из мешка какие-то эскизы, репродукции, целлулоиды с раскадровками, пояснять, рассказывать. В мешке больше ничего не было. Я хотела спросить его: «Юра, а где ваше белье?». Одет он был так, как будто только что вышел из своей московской мастерской! Так просто: сел в самолет и прилетел в Токио, чтобы выступить перед студентами.
Мы позвали режиссера домой. Муж Косеи Мия, фотохудожник, когда увидел его, воскликнул: «Неужели это Норштейн?». На что тот ответил: «Да, можете прощупать». Косеи стал звонить своим друзьям-«богемам»: «У нас Норштейн!». После выпивки друзья попросили Юру показать вживую любимых персонажей. И он с удовольствием изобразил Ежика и Волчка. Потом прочитал малоизвестную хайку Басе (мы сами-то ее не знали). Много говорил о японской культуре. Я никогда не видела такого преданного искусству человека. При этом он не читал проповедь. Норштейн — как родник, из которого вечно течет свежая вода.
В общем, все были невероятно счастливы. С тех пор продолжаем общаться и работать. Сотрудница студии Норштейна, уникальная художница Таня Усвайская, сейчас шутливо говорит о нем «большой друг Японии». Действительно так! Когда 35 режиссеров разных стран мира взялись сделать фильм по Басе «Зимний день», наши специалисты выше всех, даже японских, оценили работу Норштейна и Ярбусовой.
Я много получила от него. Наш любимый Басе, посвятив себя Поэзии, стал скитальцем. Его пристанищем была банановая хижина, да и та после лесного пожара сгорела, отправив хозяина опять в путь. И Басе, и Норштейн нам говорят: художник обязан быть самим собой. И ему ничего не нужно, разве что черный мешочек с эскизами.

— Ваша маленькая островная страна, расположенная на Дальнем Востоке, полна мистики. Если откровенно, то у нас в России (и не только здесь) многие до сих пор воспринимают Ваших соотечественников как посланцев «другой цивилизации». И сегодня, когда весь мир трепещет от пошатнувшейся Земли, погружаясь в воду и темноту, мы все чаще обращаем взоры к маленьким островам на краю шара, туда, где восходит Солнце. Почему, скажите, ну почему так непроницаемы лица этих невысокого роста людей, несмотря на постоянные землетрясения, оползни и лавины… Где же кроется самая главная «японская тайна»?

— Вы правы, у нас в Японии всегда обитали какие-то мистические — я бы сказала, еретические — вещи. И познать их до конца не только, допустим, европейцам, но и нам, японцам, сложно. Я хочу рассказать об одной попытке такого постижения, предпринятой вашим соотечественником Александром Сокуровым. Как вы знаете, мне посчастливилось работать консультантом на его «японских» фильмах. Остановлюсь подробно на одной документальной ленте.
Как-то Александр Николаевич сказал мне, что хочет снять фильм о пожилом человеке. Так, по его мнению, от «бывшего самурая» можно узнать больше и о стране, и о чувствах ее жителей. Нашли деньги в фонде культуры Японии и, что поразительно, договорились с редакцией канала, которая согласилась показывать еще не снятый фильм.
Долго ездили по префектурам в поисках натуры, сбились с пути. На глухой обочине увидели согбенную женскую фигурку. Познакомились, узнали, что живет эта старушка в маленькой деревеньке из двух-трех домов. Одна, зарабатывает шитьем кимоно. В год делает руками два-три одеяния.
Мы остановились у нее. Признаюсь, мне вначале показалось странным то, что Сокуров обратил внимание на «говорящее» лицо этой женщины. Для меня оно было обычным. Сокуров попросил хозяйку не менять обыденного распорядка, не замечать нас. И два дня (без кинокамеры) молча двигался за ней, как тень, по домику.
Следуя за Сокуровым, крадущимся за старушкой по поверхности пола, разглядывая вместе с ним циновки, контуры балок, я стала любоваться, казалось бы, такими привычными для меня, японки, вещами. И просто влюбилась в этот дом, в красоту его хозяйки. Так, вместо старого офицера Сокуров снял фильм о японской старушке.
Он назвал его «Смиренная жизнь». И название неслучайно соприкасается с итальянской «Сладкой жизнью». Как изнанка ткани. Это стало ясно на просмотре готовой картины.
Жизнь женщины приоткрывается лишь в стихотворении, написанном ею и прочитанном на прощание. В нем она оплакивает смерть мужа, упоминает о браке дочери, как та отдалилась от нее… Да еще режиссер сообщает некоторые бытовые подробности: дому, где живет престарелая госпожа Мацуеси, 130 лет, он состоит наполовину из дерева, наполовину из бумаги, и даже при почти нулевой температуре в нем всегда открыты окна. Автору нравится это «удивительно нежное и прочное строение».
Но, пожалуй, самым важным — с точки зрения обычной зрительской «интересности» — становится процесс создания кимоно, почти не напоминающий привычные нам кройку и шитье. Одежда делается вручную невероятно долго, трудно. В тот момент, когда режиссер гостил у мастерицы, она шила траурное кимоно.
Зрители-эстеты будут очарованы изящным, подлинно японским минимализмом «Смиренной жизни». Каждое монтажное сцепление сделано с ювелирной точностью, с невероятным простодушием, даже примитивизмом.
Но о чем сокуровская картина? Вовсе не о кротком человеке, героиня лишь кажется таковой. Бывают ли смиренные японцы? Есть ли у них такое понятие — смирение?.. Тем более это не фильм смиренного режиссера: куда бы ни отправился Сокуров, он всюду обнаруживает сокуровских персонажей. Скорее уж это фильм для смиренного зрителя, готового абсолютно довериться воле создателя. Только при этом условии зритель получит редкий урок смирения человека перед жизнью, который сам по себе невероятно полезен душе. В какой-то момент зритель подумает: тот, кого оплачут в этом кимоно, еще жив… Это самый «японский» фильм Сокурова.
Япония привычна к стихийным бедствиям. Мы подсознательно ждем тайфуна, землетрясения. Мы генетически осторожны и потому легко примиряемся с действительностью и с Судьбой. Потому у японца и нет такой жажды к роскоши, как у европейца или американца (и не потому ли нам чужд снобизм?). Зато мы получаем больше богатств от природы. Просто так. Неслучайно у нас так много праздников, связанных не с идеологией, а с временами года.
Весной, когда цветет сакура, мы все любуемся этой бесплатной красотой… Компаниями люди рассаживаются у вишен и смотрят на цветы. Под ветками сакуры они поют, танцуют (у нас днем не принято пить, а во время сакуры можно). Сакура быстро расцветает и так же быстро осыпается. Она заставляет нас ценить миг. Ведь вечность — это накапливание мгновений.
Сама природа научила нас избирательной лаконичности. Красота, по японскому понятию, находится в тени. Только надо разглядеть ее, увидеть прекрасное и в ветке сосны на берегу моря. Нужно уметь любоваться миром, как у вас говорят, «на халяву». Ведь материализм так и не подменил эстетику…
Увы, люди решили почему-то, что за удовольствие надо обязательно платить. И чем «круче» цена, тем больше иллюзия удовольствия. Но выходит, что мы платим за наши мультяшные радости, за имитацию жизни по самому большому счету.
На одной встрече Александр Николаевич сказал: «Все самое ужасное на свете было сделано руками человека, а не дьявола». Какая простая и правильная мысль! Нам легче сваливать собственную вину на дьявола. Пора бы освободить его от этой роли и трезво посмотреть на свои поступки.
Сегодня наши орнитологи пытаются вырастить потомство редчайших хохлатых ибисов Nipponia Nippon. В живых осталась лишь одна пара этого светло-розового символа Японии. Птицы вымерли после того, как пропал их природный корм –маленькие рыбки, которые плавали в рисовых полях. Рыбки исчезли после экологической катастрофы, из-за людей.
Японская пословица гласит: «Совершишь поступок — посеешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу». Надо помнить, что самая большая роскошь в жизни — она сама. А самый красивый цвет — это цвет души. Но, пожалуй, русский художник Сокуров уже выведал этот «секрет» у японской старушки.
Где теперь кимоно госпожи Мацуеси?

Ваша Хироко

Подготовил Сергей СМИРНОВ
31.07.2006

Оригинал статьи
http://2006.novayagazeta.ru/nomer/2006/57n/n57n-s40.shtml