Неизвестно, был ли на дворе пастернаковский февраль, когда Юрий Арабов достал чернил, чтобы превратить роман “Доктор Живаго” в многосерийный сценарий; вероятнее всего, работа заняла не один месяц. Судя по всему, он честно писал навзрыд – во всяком случае, плакать над результатом трудов будет не один зритель: и те, кто знает книгу наизусть, и те, кто с ней вовсе незнаком. Это настолько же очевидно, насколько трудно представить себе читателя, орошающего слезами главный прозаический труд Бориса Пастернака. Впрочем, мне встречались люди, плакавшие над последней, самой важной и лучшей частью книги, расширяющей границы романной формы, – стихами Юрия Живаго.

Насколько труден для кино роман нобелевского лауреата, настолько же кинематографичен этот эффектный ход – завершить лапидарным сборником собственных лучших стихов сложное, местами непролазное повествование. Похожий ход применен в “Страстях по Андрею”, где черно-белая фрагментарная кинобиография сменяется в финале ослепительно-кратким полноцветным каталогом шедевров Рублева. Александр Прошкин – режиссер совсем иной, чем Андрей Тарковский; объединяет их разве что композитор Эдуард Артемьев, создавший в “Докторе Живаго” свой лучший саундтрек за последние лет эдак двадцать. В остальном Прошкин – сторонник физики там, где Тарковского интересовала исключительно метафизика.

Проза Пастернака – неоднородная субстанция: то водянистая, то непроходимо-плотная. В любом случае превратить ее в живую плоть предметного кино – задача не из простых. В “Докторе Живаго крайне мало зримых образов; отсюда и вольности двух западных экранизаций (легендарный фильм Дэвида Лина с Омаром Шарифом и британская телеверсия с Кирой Найтли), авторы которых были вынуждены додумывать, дописывать, довоображать за Пастернаком то, что им было пропущено. Арабов и Прошкин пошли по этому пути до конца: они фактически написали “Доктора Живаго” заново, как борхесовский Пьер Менар, вновь создавший в ХХ веке пару глав “Дон Кихота”. Со времени написания первоисточника прошло не три сотни лет – всего-то полвека. Но и с этой дистанции Живаго видится иным, чем представлялся его создателю, современнику и двойнику.

Заставить героев ожить – говорить, думать и поступать по-человечески, – при этом сохраняя сюжетную канву, возможно лишь при помощи сильно развитого воображения. Арабов будто предполагал в каждом конкретном случае: а что, если бы Живаго был не фантомом писательского сознания, не вымышленной автопроекцией, а подлинным лицом? Как бы он одевался, как реагировал на поцелуй школьной подруги, с каким лицом резал бы солдата в походном госпитале?

Итог отчасти парадоксален: получился первый “Доктор Живаго”, за героем которого не скрывается сам Пастернак. При том, что Борис Леонидович – персонаж куда более реальный и соответственно в большей степени подвластный языку кино, нежели призрачный Юрий Андреевич. “Жил-был доктор, он был добрый” – право, первые слова “Айболита” Чуковского дают более реальный портрет героя, чем сотни страниц пастернаковского романа.

Живаго удивительно завис между “лишними” и “полезными” героями классической русской литературы. Он вроде полезный: и стихи пишет профессионально (не сноб Печорин, не лентяй Обломов), и людей лечит (а не лягушек препарирует, как Базаров), но судьба упорно превращает его в лишнего. Одновременно с Пастернаком свой главный опус писал австрийский модернист Роберт Музиль. Его так и не экранизированный роман назывался “Человек без свойств”. Центральный герой Ульрих был отнюдь не бесцветной амебой. Очищенный от идеологической скверны, умный и талантливый, он безуспешно пытался найти себя в окружающем мире. Милосердный Музиль избавил Ульриха от участия в Первой мировой, попросту ее отменил: вымысел есть вымысел. Пастернак провел своего Человека Без Свойств через все горнила – чтобы он эти свойства обрел и снова потерял.

Герой Арабова и Прошкина – человек, получивший свойства. Читая роман, мы только предполагаем, что Живаго пишет хорошие стихи; вплоть до самого финала подтверждений тому нет. Смотря фильм, мы видим поэта: он издает сборники, и чем дальше углубляется в безумие 1920-х сюжет, тем чаще бездомному герою встречаются поклонники – библиотекари, белогвардейцы, революционеры. Мы даже попадаем на творческую кухню, видим, как замерзший, отрешенный, небритый Живаго строчит черновики и обрывками их бормочет. С начала и до конца, без закадровых многозначительностей, вплоть до душераздирающей сцены в последней серии, где он, приживалом в собственном доме, за столом у нового гегемона – дворника Маркела (отменная работа Андрея Краско), читает известные строки, приписав их поэту новой эпохи: “Демьян Бедный. “Гамлет”. Басня. Гул затих, я вышел…”

Мало того, этот Живаго еще и настоящий врач, хирург и одаренный диагност, о чем напоминает его вальяжный учитель, ну чистый профессор Преображенский (Алексей Петренко). У него даже есть своя уникальная техника диагностирования легочных болезней: “На какую гласную больно дышать?” – спрашивает он у пациента. За одно это открытие Арабову хочется дать какую-нибудь очень специальную премию.

Прошкин сделал почти невозможное: открыл смысл странной фамилии героя. Универсальная миссия Живаго – остаться живым во времени, уничтожившем все человеческое; в этом смысле наш мирный теперешний быт мало чем отличается от послереволюционных бурь. Конечно, рецепт выживания не открыт (его и не существует в природе, наверное), но хватает нескольких ценных наводок. Блюсти язык: грамотная, правильная речь интеллигента Живаго и тех, кто его окружает в фильме, – трогательный атавизм, позволяющий оставаться живым. Любить и хранить тех, кто рядом: несколько надуманная, не подтвержденная, как бы недоказанная в книге история любви Юрия и Лары превращается в фильме в отчаянный поиск заведомо обреченной утопии – притом телесной, ощутимой, видимой и слышимой. Наконец, исцелять там, где другие убивают, – говоря проще, быть врачом на войне.

Кажется, роль Живаго в биографии Олега Меньшикова – лучшая, и уж точно самая зрелая. За ороговевшей оболочкой бонвивана, недоступного для журналистов светского льва и красавчика без возраста не мог не скрываться глубоко несовершенный и уязвимый человек. Однако особенный режиссерский талант и особые человеческие качества нужны, чтобы это обнажить, превратить в кинообраз. Живаго Меньшикова заставляет забыть о череде героев – от “Покровских ворот” до “Золотого теленка”, у каждого из которых – легкость в мыслях необыкновенная. Это – человек потерянный, но ищущий себя; персонаж, придуманный в русской литературе Достоевским и основательно подзабытый.

Практически все герои грандиозного киноромана, каковым, по сути, является “Доктор Живаго” Прошкина, если и не врачи, то чудом излеченные пациенты. Рыжая чужестранка Лара Чулпан Хаматовой, лишенная (как и Меньшиков-Живаго) возрастной маркировки и готовая к страданию с первых кадров картины; Комаровский Олега Янковского – совместными усилиями актера, режиссера и сценариста превращенный в поразительный гибрид Ставрогина и Петруши Верховенского, чисто достоевский типаж; Сергей Горобченко, глядя на которого уже не хочется вспоминать о “Бумере” (это комплимент, если кто не понял), более эпизодические Сергей Гармаш, Владимир Ильин, Андрей Панин. В каком телефильме встретится столько живых людей? Заслуга оператора Геннадия Карюка, на счету которого – лучшие фильмы Киры Муратовой (он снимал “Доктора Живаго” вместе с сыном), здесь тоже немалая.

Прошкин, несмотря на знаменитое “Холодное лето 1953-го” и другие киноработы, новым фильмом завоюет звание лучшего отечественного телережиссера – вспоминается и его выдающийся, недооцененный “Николай Вавилов” по сценарию того же Арабова. Просто телевидение нынче такое, что лучшие ему ни к чему. И живые на ТВ – лишние: зрители слишком привыкли к повседневной мертвечине, которой удачно подменяются “дьявольщина” и местечковая мистика, и спекуляция на классических текстах.

“Доктор Живаго” выходит на подмостки – гул, как и должно быть, затихает. Одни с замиранием сердца ждут рейтингов (честно говоря, трудно их предсказать: больно высокая задана планка), другие, которым рейтинг не интересен, ждут финала, о котором знают из книги. Кондуктор трамвая, где проводит последние секунды жизни Юрий Живаго, объявит несуществующую остановку – улицу Сен-Жак; так и не проснувшись, добрый доктор уедет с пустым вагоном в депо; дверь мягко закроется за ними. Опять же, впрочем, без лишнего и ложного пафоса. “Шел трамвай десятый номер, на площадке кто-то помер” – тоже своеобразная классика, хоть и не Пастернак.

За этими непроизнесенными стихами – еще несколько строчек из тетради Живаго, прочитанных единственным другом героя – Мишей Гордоном (маленькую, но важную роль, открыть и закрыть фильм, поручили Кириллу Пирогову). Наследник Юрия Живаго – кинорежиссер, и вряд ли это случайное совпадение.

А. Долин

http://www.mn.ru/issue.php?2006-17-20