Пожар в Манеже – общая московская и российская потеря, одна из тех, которые в последнее время стали знаком неблагополучия Москвы и жизни в целом.

Московский пожар 1812 года, ставший то ли проявлением патриотизма, то ли отчаяния французов, изменил ее облик. Классицизм как главное архитектурное направление послепожарной Москвы «способствовал ей много к украшенью». И этот классицизм сейчас исчезает на глазах. Кичливый новодел заменят благородную старину и подлинность.

Манежная площадь сдержанно невысокая у стен Кремлевских стен, благородно стройная, аристократичная, будто дожидающаяся, когда созерцатель переведет свой взгляд на нее, долго не отпускает от себя. Так долго, что глаза и память не держат ее теперешнего фиглярского вида, и эта площадь предстает перед внутренним взором прежней. Без вспученного купола и вульгарного, неуместного зоосада, зато с Манежем, который, казалось, навсегда.

Бетанкур и Бове строили помещение для занятий кавалеристов, красы и гордости русской армии, в одном духе с Жилярди, который восстанавливал после пожара корпуса Университета, другой гордости Москвы. В этой архитектурной близости, помимо безусловного эстетического значения, было и другое. Русское государство таким представляло себе то, что составит его славу.

Для всех студентов Университета, для всех, кто бывал в библиотеке, слушал лекции, просто шел вдоль его стен к Арбату или Ленинке, Манеж – часть той Москвы, той жизни, которая то понятными, то непонятными силами вытесняется, становится все менее реальной.

Будто нам хотят доказать, что можно и так прожить. Что можно, например, заменить уникальные, единственные в Европе, деревянные перекрытия, которые держали манежную крышу, и ничего не изменится, а только будет прочнее и безопаснее. Или построить два этажа подземных гаражей. Привыкли же к Арбату. Дети вообще думают, что так было всегда.

Привыкнуть-то можно, но это будет уже совсем другая жизнь. Она медленно меняется. И когда-нибудь можно будет проследить влияние первозданных элементов красоты на жизнь и характер людей. Или отсутствие такого влияния.

На «грозный пламень» пожара можно смотреть по-разному. Можно быть «погруженным в думу», можно глазеть, как вчерашние зеваки, которые кричали «ура», когда рухнули перекрытия. Люди как люди. Пушкин писал: «Народ, что дети: для него и казни — зрелище». Пушкин говорил это в статье о народной драме. Не самое популярное его произведение, но очень актуальное.