…так стенные часы, сердцебиенью вторя
остановившись по эту, продолжают идти по ту
сторону моря.
(И. Бродский “Шведская музыка”, 1978)

Бродский жил и писал, будто в русской литературе не было Пушкина. Этого никому не удавалось. Державин родил Боратынского, Боратынский – Бродского. Русская литература ХХ века, по мысли Бродского, дала миру великую четверку поэтов: Пастернак, Мандельштам, Ахматова и Цветаева. Бродский был пятым и последним.

Бродский будто не освещен пушкинским солнцем. Он из другой системы. Сам себе система. Самодостаточный и одинокий. С его тяготением к морю, воде, кромке между, постоянно исчезающей и появляющейся, горизонту, рассеивающемуся пейзажу и существованию в своей памяти.

Бродский – последний поэт империи, как Овидий, тоже высланный и тоже очень элегический. Ту роль, которую в юности поэтически примерял Пушкин, сравнивая себя с Назоном, Бродский проживал всю жизнь.

Он умер 28 января. По старому стилю почти в один день с Пушкиным. И родился Бродский с ним почти в один день по старому стилю – 23 мая.

Бродский, не меняя стиля, завершает ту литературу, которая три века, выражая русскую душу, со всеми заимствованиями, поисками новых форм, эпатажем, неизбывной тоской и открытостью миру, делала ее уникальной.

В нашей “поэтической державе” когда-то не заходило солнце. Бродский ощущал себя ее “второсортным послом”. Хороша же была держава, если такие “второсортные послы”! И ничего не остается, все расползается под руками. И распад этой державы аукнется миру не легче, чем распад ее географической производной.

Я пишу эти строки, сидя на белом стуле
Под открытым небом, зимой, в одним
Пиджаке, поддав, раздвигая скулы
Фразами на родном.
Стынет кофе. Плещет лагун, сотней
Мелких бликов тусклый зрачок казня
За стремленье запомнить пейзаж, способный
Обойтись без меня.

И. Бродский
(Венецианские строфы (2), 1982)