Завершилось очередное заседание ежегодного международного симпозиума “Куда идет Россия?”, собиравшегося в Москве уже десятый раз (о его начале сообщалось в “Новых Известиях” от 18 января). Вопросов в повестке дня стояло много – важных и разных, но самая оживленная дискуссия вдруг разгорелась по вопросу, который никем специально на обсуждение не выносился, а как-то сам вышел в первый ряд. Стабильна или нестабильна сложившаяся система власти – таким оказался этот вопрос.

Первым обратился к этой теме историк Дмитрий Фурман, который доказывал, что нынешняя система необычайно стабильна – другой мы в своей жизни и не увидим. Основную причину стабильности он видит в том, что правящая элита в этой системе решила все свои задачи и не заинтересована в переменах. Но ведь и сталинско-брежневская верхушка КПСС в свое время не хотела перемен, однако они произошли.

Ректор Академии народного хозяйства Владимир May высказался категорически: российская экономика или станет постиндустриальной, или не будет существовать вообще. В старой индустриальной логике она неконкурентоспособна, поскольку нет былой системы насилия. Постиндустриальный вызов безальтернативен, но это не значит, что мы обязательно найдем адекватный ответ.

В спорах прозвучало немало замечательных афоризмов – от “народ проглотит все что угодно” до “мы проваливаемся в мексиканскую дыру”. Но, пожалуй, самым примечательным стоило бы признать следующее изречение: “Смута – это не мужики с дубьем. Смута – это когда люди, работающие в том или ином учреждении, не работают, а чай пьют”. Слова эти принадлежат историку Александру Ахиезеру, который полагает, что нестабильность в России всегда была значительной (в XX веке пережиты два распада государства) и сохраняется сегодня.

Однако наиболее детально проанализировал проблему стабильности директор ВЦИОМ Юрий Левада, который обосновывал три тезиса: во-первых, все хотят стабильности – народные массы, образованная элита, верхний уровень власти; во-вторых, стабильности нет, устойчивость существующей системы нам не грозит; в-третьих, появляется на всех уровнях стремление имитировать устойчивость, имитировать удовлетворение и успокоение, даже когда для этого нет оснований. Имитация – ключевое слово: имитация уверенности, имитация доверия.

По мнению Левады, внешнее впечатление не должно обманывать. Самая как будто стабильная эпоха – брежневская – на деле оказалась, как известно, самой нестабильной. Ведь именно эпоха брежневского застоя завершилась крахом советского социализма, несмотря на запоздалые попытки подлатать проржавевший корабль в годы перестройки под лозунгом “больше социализма”. Рвется ведь там, где тонко, и если та система рухнула, значит, была непрочной. Точно так же и сталинская репрессивная машина, казавшаяся единой, железной, несокрушимой, рухнула в одну ночь, потому что была насквозь проржавевшей. Таким образом. придуманный задним числом идеал стабильности, якобы существовавшей в прошлом, тоже имитационный.

Один из демонстрационных показателей нынешней устойчивости – видимая безальтернативность. С кем могла бы поделиться нынешняя монополия власти? Такой силы не найти, и это укрепляет впечатление стабильности, хотя на самом деле монополия – признак слабости, а не силы. Это была и беда смены власти в девяносто первом: Бориса Николаевича нашли из подручного материала. Секрет мнимого единодушия – всего лишь отсутствие альтернативы.

Нынешняя общественно-политическая ситуация, опирающаяся на беспрецедентный экономический рост последних лет, не является подлинной опорой стабильности. Ведь этот рост восстановительный, он далеко еще не компенсировал потери от десятилетий стагнации и спада, не компенсировал даже потери от однократного сейсмического толчка августа 1998-го.

Культурная матрица человека в нашей стране изменилась, этому должны соответствовать изменения в политике, а их не видно. Характерная черта массовых настроений – растерянность. Скачок одобрения политики президента после Дубровки не основан ни на чем, кроме растерянности и страха от этих событий. В 2002 году при росте экономики и доходов населения наблюдается рост страха и растерянности, появляется стремление схватиться за соломинку. Дубровка – напоминание о том, что война не только на Кавказе, она в России, в Москве. Безвыходная война, которая многим нужна, и потому ее пытаются оправдать любым способом. В прошлые годы Афганистан, Берлин, Венгрия, Новочеркасск были на периферии системы, а Чечня сегодня – в сердце России, в ее душе. Это фактор разложения. Общество с такой язвой в сердцевине не может быть устойчивым.

Политическая активность сосредоточена в области интриг и перемещений, а не реальных перемен.

Да и если будут перемены – это ведь не обязательно к лучшему, может быть и к худшему. Поскольку нет готовности к энергичным созидательным действиям, усиливается стремление со всех сторон имитировать устойчивость. Происходит имитация порядка, имитация силы, имитация борьбы с криминалом. Подводя итоги опросов населения, мы в каждой бочке меда видим основательную ложку дегтя. К примеру, полное доверие (в опросах предлагаются варианты ответа: “полностью доверяю”, “в основном доверяю”) значительно выше, чем было прежде: в конце правления Ельцина полностью доверяющих президенту было 4 процента, сейчас – 16.

Политика противоречива. Вводится суд присяжных и одновременно остаются возможными бессудные расправы. Хотим сблизиться с мировым сообществом и одновременно хотим отгородиться от него. Однако с людьми можно сделать только то, к чему они готовы. Метания политики имеют предел: реставрировать прошлое невозможно.

По-своему прокомментировал сказанное историк Николай Косолапов: самое главное для России – динамическая стабильность. Чтобы реформы были не нужны – ведь они требуются после периодов бездеятельности, накопления проблем. Сейчас есть много охотников критиковать происшедшие за последние годы изменения. Говорят: либеральный проект реформ не состоялся. А какой состоялся? “Больше социализма”? Наш уровень развития не создает условий для социальной инженерии. Мы перешли к стихийному развитию, и это естественно. Включились в основном негативные моменты мотивации: стараемся прежде всего избежать угроз, которые нас одолевают. Но если мотивация есть, значит, механизм развития включен.

Социолог Владимир Ядов прокомментировал сказанное афоризмом: “Если больной не принял роль больного, то очень возможно, что и не помрет”. Как раз перед симпозиумом вышел очередной (за ноябрь-декабрь 2002 года) номер журнала ВЦИОМ “Мониторинг общественного мнения”. Есть там и диаграммы, имеющие прямое отношение к суждениям о стабильности-нестабильности и о доверии к политикам. Прежде всего движение индекса потребительских настроений (о нем постоянно информируют “Новые Известия”) и близкого к нему индекса социальных настроений, разработанного во ВЦИОМ. Обе линии, проходящие практически параллельно, пережили крутой подъем в конце 1999-го – начале 2000 года, но с тех пор колеблются на неизменном уровне, а в последние месяцы плавно снижаются.

Очень похожа на эту кривую линия Владимира Путина на диаграмме, показывающей изменение уровня доверия к ведущим политикам (ответы на вопрос: “Назовите 5-6 политических деятелей, которые в последнее время вызывают у вас наибольшее доверие” – в процентах от числа опрошенных). Путин лидирует с огромным отрывом от всех конкурентов – это и есть главное, что создает впечатление безальтернативности. Правда, пик доверия к нему (почти 50 процентов) пройден в момент вступления в должность. Сейчас оно держится на уровне 40 процентов. Но показатель ближайшего конкурента – Геннадия Зюганова -всего 12 процентов. Далее следуют: Михаил Касьянов (8 процентов), Сергей Шойгу, Владимир Жириновский и Григорий Явлинский (по 7), Борис Немцов (6), Юрий Лужков и Ирина Хакамада (по 5). Такой отрыв лидера действительно мог бы говорить не только об отсутствии альтернативы, но и о подлинной стабильности, если бы не еще один конкурент: показатель “никому не доверяю”. Он колеблется на уровне 30-35 процентов и временами несколько превышает рейтинг доверия президенту.

Общество – живой организм. Ему не подходит стабильность телеграфного столба. Ему нужна стабильность велосипеда: чтобы не упасть, надо ехать.