Киношные снобы называют Такеши Китано японским Михалковым: дескать, он представляет мировому зрителю экспортный вариант японской жизни.

Фильм «Куклы», впервые показанный осенью 2002 г. на кинофестивале в Венеции, с первого кадра демонстрирует кино очень высокого качества: на черном фоне – будто висящие в пространстве традиционные японские куклы. Камера не торопится, она вообще в этом фильме не спешит, подолгу задерживая наше внимание на лицах, пейзажах, одежде, которая тоже становится частью пейзажа, тенях, листьях, цветах, волнах. Вообще фильм удивительно красивый, органичный по передаче цвета, без декоративности и навязчивости, без привлечения внимания к экзотике. Работа оператора вполне вписывается в образ той Японии, которую мы видим: во всем безукоризненная японская вежливость. Режиссер и оператор показывают нам Японию такой, что она, ни на йоту не теряя своеобразия и единственности, в чем-то похожа на любимые всеми картины природы, а истории, рассказанные в фильме, узнаваемы.

Фильм начинается прологом – спектакль в традиционном японском кукольном театре. Жена просит прощения у мужа за то, что по ее вине он потерял разум. Он молчит, жена кается, заламывает руки, склоняет голову на грудь мужа. Они вынуждены покинуть свое жилище. «И мы вверили свою судьбу своим ногам и тропе». Герои бросаются бежать, и зрителя поражает контраст между ними и неподвижными кукловодами, чьими руками и голосами совершается действие.
Эта история обобщила все, что предстоит увидеть зрителю.

Основная сюжетная линия посвящена отношениям юноши и девушки, Ямамото и Савако. Они были помолвлены, но в юношу влюбилась дочь президента корпорации, где работал Ямамото. Его родители и могущественный папаша уговаривают расторгнуть помолвку с Савако. Он уступает. Но перед свадьбой узнает, что Савако пыталась покончить с собой, ее спасли, но она повредилась умом. Ямамото бежит из церкви в больницу и забирает Савако с собой. Порвав все связи с миром, первое время они живут в машине, потом бросают и ее «вверяют свою судьбу своим ногам». Решения принимает Ямамото, Савако безмолвно следует за ним. Они связаны веревкой, которая волочится за ними по земле. Удивительное дело, никакая грязь не пристает ни к веревке, ни к ним.
Они переходят из местности в местность, из одного времени года в другое. И всякий раз их одежды, неведомо откуда берущиеся, вписываются в цвета времени года.

Их лица сосредоточены и замкнуты для внешнего мира, это почти маски. Актеры удивительно передают напряженное состояние душ своих героев. Пока они были обычной влюбленной парой, ни были такими, как все влюбленные во всем мире. Когда они выбрали свой путь, они стали единственными. Совсем не европейская игра актеров открывает редкую для нас возможность увидеть передачу чувств без привычных способов выражения. Сила переживаний, чувств – в застывшей маске, и это впечатляет сильнее, чем любые монологи.
Эта пара, бредущая без осознаваемой цели, связанная веревкой, захватывает ею, как бреднем, других персонажей фильма. Они, будто двигаясь к одной им ведомой цели, проходят своей странной походкой, чуть торопливой, шаркающей, мимо дома смертельно больного мафиозо, и от него потянется ниточка к его истории; потом будет история любви музыкального фаната к модной певице. И в каждой истории будет смерть. Но режиссер, похоже, не относится к этим смертям как трагедии, или ответу за предательство, или трагически оборвавшемуся счастью, для него – это часть жизни, как зима – только одно из времен года.

Савако и Ямамото перейдут речку по доске, камера покажет их тени на воде, и перед героями откроется страна мертвых. Они перейдут из осени в зиму, на мгновенье перед ними мелькнут куклы из пролога, висящие на шесте, потом вместо кукол будут болтаться их одежды, герои наденут их и двинутся дальше в путь.

Режиссер постоянно держит зрителя в напряжении. Длинные планы картин природы, всматривание в плывущий по воде лист, медленно ползущая по земле веревка не убаюкивает сознание, – наоборот, все время ждешь чего-то страшного. Так пугает странный звук, глухой, рвущийся, когда юноша после долгих бессонных ночей засыпает в машине. От сиденья протянута веревка, и она то ослабляется, то натягивается. И долго он смотрит на нее, смотрит очень по-японски, внешне совсем бесстрастно. И мы не понимаем, что же он видит. И только спустя какое-то время камера покажет несчастную Савако на этой веревке. Она вышла из машины и то наклоняется вперед, то выпрямляется, в этом движении тоже нет «рвущейся страсти», но эта монотонность гораздо страшнее, чем бурное проявление чувств. Это движение поразит Ямамото, и он, порывисто обняв, заплачет над девушкой.

Так же замрут герои в последней части фильма, увидев нечто поразившее их, ничему не удивляющихся. Сначала они, а потом и мы будем долго смотреть на внезапно открывшуюся снежную равнину. Только что они заметали веревкой красные листья – и сразу зима.

И еще раз камера замрет, и покажет гармоничный зимний пейзаж: горы, лес вдали, одинокое дерево на откосе. И на ветке этого дерева, так же не нарушая гармонии пейзажа, – висящие на своей веревке герои. Они висят, как куклы, перехваченные в поясе, и их кимоно развеваются на ветру, удаляющаяся камера будет следить за ними долго, пока не они не превратятся в цветное пятно на фоне синего неба. Они «вверили свою судьбу тропе», она оборвалась на горе, и они умерли.

В том, что происходит на земле, нет ничего нового, все истории похожи, все уже было сказано тысячу лет назад, зрители привыкли к этому кукольному театру, но смотрят все равно, как в прологе фильма. Если ничего не поделаешь, и каждый следует своей тропой, то, чем бы ни кончилась твоя история, ее надо сделать частью пейзажа, частью культуры. «Куклы» полны культурных ассоциаций, аллюзий, но они не навязчивы, этот фильм не культурологический ребус.

Картина начинается и заканчивается изображением кукол на глубоком черном фоне, как бы в полном отсутствии времени и пространства, эти куклы вбирают в себя все истории, произошедшие с людьми. Театр, искусство облагораживает их, снимает налет страстности, временности и придает лицам прекрасный застывший лик маски.