Выдающаяся картина Вуди Аллена. Миллион восторгов. Всем смотреть! (Простите. Извините. Как хотите. Как вам будет угодно.)

Вуди Аллен – этот свободный человек, этот поэт и формалист – делает в картине “Match Point” все, что захочет. Ему удается предъявить процесс развития прихотливой человеческой мысли.

Технология. Немного о том, каким образом свободный человек организует свое свободное высказывание. Допустим, этому человеку, автору сценария и режиссеру, всего-навсего нравится следующая ситуация: теннисный мяч зависает над сеткой, теннисный мяч выбирает, на сторону какого противника ему упасть. Борьба интересов. Переломный момент. Стоп-кадр. Пролог. Вот из этого импрессионизма, из этого внезапного визуального впечатления свободный человек, в данном случае Вуди Аллен, за 15-20 минут ненапряженного размышления вытаскивает полноценный сюжет, пишет заявку. Для начала этот человек набирает рифмы, коллекционирует рифмы.

Пускай, во-первых, герой – профессиональный теннисист. Во-вторых, вместо теннисного мяча человек с воображением легко представит себе какую-нибудь повседневную вещицу, а вместо теннисной сетки – похожую на нее невысокую чугунную ограду на набережной. Пускай вещица – кольцо с пальца убитой женщины, и пускай набережная – Темзы…

Теннис – значит, аристократия. Аристократия – значит, опера. Опера – значит, клише. Клише – значит, непременный оперный злодей и непременная оперная жертва. Злодею везет всегда, жертве, соответственно, не везет никогда. Приехали! Сюжет фактически состоялся. В процессе ситуативного уточнения он наполнится смыслом, оживет и задышит.

А некоторые полагают, что начинать нужно с постановки и осмысления духовных проблем. Это гордыня и глупость. Подлинные духовные проблемы всегда одни и те же. Поставлены до нас и не нами. Начинать работу следует с того, что попросту нравится. С приятных, интересных лично тебе пустяков. Ведь это же сразу чувствуется: автору интересно. Автор тащится! Или же наоборот: автор ставит задачу. Автор уныло воюет с проблемой. Первому соинтонируешь. Второго жалеешь. Если ты формально точен и последователен, задачи и проблемы заявят о себе сами, не парься.

Вуди Аллен – легкий! Однако же его любимый режиссер, его кумир – сумеречный гений Ингмар Бергман. И отчетная картина напоминает об этом лишний раз. Это картина про чувство вины и про определяющую роль внутренней речи. Ее центральный эпизод – сон сыщика.

Сыщик ведет расследование двойного убийства. Сыщик не верит отпирающемуся главному герою – Крису, – действительно совершившему это преступление. Однако по правилам игры Крис неуязвим: ведь он же оперный злодей, у него, как, допустим, и у нашего положительного Фандорина, никогда не бывает проколов. Крису всегда везет, поэтому у сыщика нет никаких шансов его уличить.

Но, с другой стороны, Крис несвободен, обречен на непременное тупое везение. Когда понимаешь это, начинаешь сомневаться в том, что Крис по-настоящему “удачлив”. Ведь подлинная удача – производная от свободы.

Тайная любовница Криса по имени Нола, напротив, регулярно прокалывается. Она тоже бедная провинциалка, но приехала покорять Лондон не из Ирландии, как Крис, а из Америки. Нола – актриса погорелого театра. В том смысле, что все ее пробы, просмотры, прослушивания и даже любовные истории заканчиваются непременным фиаско. Криса берут в богатую аристократическую семью, а ее из этой же самой семьи выдавливают. Восхитительный формализм в действии.

Наконец, Нола забеременела от Криса и поверила его обещаниям оставить жену, поселиться с нею. Зря. Оперный злодей убивает и оперную жертву, и своего возможного ребеночка, и пожилую консьержку из двустволки. Получается, убийство – тройное. В этот момент за кадром неистовствует оперная фонограмма.

Сразу после того, как Крис исполнил свой злодейский долг и избавился от любимой неудачницы, беременеет его глупая, богатая, аристократическая супруга. Снова – повезло. Как водится. В финале аристократическая семья счастлива. Однако на невыразительном, на стертом лице Криса появляется проблеск мысли. Впервые за два часа экранного времени, впервые в жизни – самоуглубился. Марионетка задумалась о собственной судьбе? Неужели предощущение вины?!

Финальные десять секунд – рифма ко сну сыщика. Пришло время сбросить одежды и раскрыть карты: Вуди Аллен играет с “Преступлением и наказанием” Достоевского. Крис – проекция Раскольникова, не случайно в его руках однажды появляется знаменитый русский роман.

Сыщик – проекция Порфирия Петровича. Две минуты сна противостоят всему остальному экранному времени картины. Опера противопоставляется литературе. Концептуализм – психологизму.

Амбициозный и беспринципный провинциал Крис с самого начала выбирает оперный стиль, стиль без полутонов и рефлексий, в качестве модели своего поведения. Он так и говорит богачу и аристократу Тому: “Люблю оперу!” То есть это Раскольников, который не желает терзаться угрызениями, не хочет копаться в себе и культивировать тяжелую вину. Таким образом, Вуди Аллен намекает, что кинематограф – грубое искусство, которое оформляется посредством изящных пластических жестов и наглядных рифм, которому поэтому более приличествует концептуализм в стиле “удача-неудача”, нежели психологизм в стиле “вина-рефлексия”.

Характерно, что в роли Криса выступает актер с невыразительным стертым лицом – за него станут говорить сюжетные рифмы, бинарные оппозиции и клише; движения души для этого героя нехарактерны. И, напротив, Нолу, застреленную Крисом любовницу, играет Скарлетт Йоханссон – нервная актриса с поразительно выразительным лицом, умеющая выдавать на это свое лицо психологические нюансы.

А зачем нюансы? Ведь тут же простой оперный сюжет, ведь ее психологические умения избыточны! Именно поэтому героиня Скарлетт Йоханссон устраняется. “Закономерный” итог. Она – не оперная! Саркастичный Вуди Аллен в своем репертуаре.

Итак, Крис – это Раскольников, предпочитающий не рефлексировать, Раскольников, тем самым облегчивший свою участь: “Люди просто боятся признаваться в том, что все решает удача. С каждым днем я все больше убеждаюсь в том, что все зависит только от шанса. Нет никакой цели, никаких мыслей…”.

Однако, сыщик, то бишь Порфирий Петрович, “воспитан” иначе. Заместитель именует его Шерлоком Холмсом, а заветный сон сориентированного на литературу и сопутствующую рефлексию сыщика приписывает Крису угрызения совести, обещает злодею будущее раскаяние!! Крис и сыщик – антиподы, воплощающие не столько даже моральные полюса, сколько полюса жанровые.

Сон сыщика производит шоковое впечатление. Однако, дело совсем не в том, что дома у Криса внезапно и во плоти появляются две убитые им женщины. Парадоксалист Вуди Аллен работает много тоньше. Сон удивляет иным: Крис лепечет что-то нехарактерное для себя, литературное, достоевское. “В реальности” он был оперным героем, он вовсе игнорировал категорию вины, а здесь он – герой психологический, рефлексирующий: “Я всю жизнь буду с этим жить. Я готов пойти на этот суд. Я надеюсь, оправдание найдется и для меня. Можно спрятать свою вину и жить дальше, но рано или поздно это все равно тобой овладеет!”

Между тем, в сцене соблазнения Нолы, отбивая девушку у приятеля, он попросту не слышал, не понимал ее реплик вроде: “Мы не можем… Это сумасшествие…” Крис спрашивал ее: “Ты – чувствуешь – вину?” Нола, в смятении: “А ты?!”

Повторюсь, на его стертом лице – ничего, на ее нервном – и мука, и вина. Вот он какой, Крис! Вот каков его подлинный дискурс, вот какова его внутренняя речь. Но сыщик видит мир иначе, прочитывает злодея иначе, вменяет злодею иные слова, иной способ мышления.

Корней Чуковский написал еще в 1908 году: “Кинематограф тоже есть песня, былина, сказка, причитание, заговор…” Вот именно: песня, причитание, заговор в стиле “везет – не везет”. Герои то и дело перебрасываются репликами вроде: “Не переживай, у тебя все получится!” Вуди Аллен знает, что легкомысленный кинематограф с трудом выдерживает психологические перегрузки. И вот он делает хитрый ход: строит картину по законам масскульта – весомо, грубо, зримо; лепит ее из вкусных жестов; основывает на бинарных оппозициях, на внятных рифмах и цепляющих обывателя приемчиках. Но после все-таки добавляет комментарий, то есть сон Порфирия Петровича – проницательного сыщика, который не может Криса разоблачить, не может разрушить оперную детерминированность, не имеет на это ресурсов, но может хотя бы увидеть правду. Ведь перед тем, как заснуть, он без особой надежды бросает помощнику: “Немножко все-таки понаблюдаем за ним!” Сон – и есть его духовное зрение. Финальные десять секунд, отражающие внутреннюю борьбу, предъявляющие внезапное терзание Криса, – как раз и говорят в пользу того, что сыщик, то бишь Порфирий Петрович, победил. Психология превозмогла оперную одномерность, нераскаянный злодей немножечко зашевелился.

Таким образом, в своей новой картине Вуди Аллен осуществляет социокультурную ревизию. Размышляет о соотношении языка кино и языка прозы. Изобретает такой способ разговора о моральной проблематике, который позволяет избежать дидактики и соплей, не допускает упрощенчества.

Человек состоит главным образом из мыслей, из эфирного тела. Человека определяет его внутренняя речь – те слова, которые безостановочно крутятся у него в подкорке. Оперный Крис рассчитывал удовлетвориться бинарной оппозицией “удача-неудача”. Психологический сыщик оперирует категориями “суд” и “вина”. Кинофильм гораздо лучше получается из “удачи-неудачи”, поэтому два часа экранного времени обусловлены именно этими категориями. Но, изящно добавив к этому зрелищному легкомыслию всего две инородных, две иноприродных по отношению к искусству кино минуты, нагруженных тяжелой психологией, Вуди Аллен исчерпывающим образом откомментировал основной текст, обнаружил его смысловую недостаточность. В то же время сон – это же субъективная дурь. Поэтому “суд” и “вина” никого не коробят. Однако же, слово сказано…

Все это сделано очень бойко, красиво, непретенциозно, без единого шва. Больше чем кино. Темпоритмическое великолепие. Умница Вуди Аллен! Парадоксалист, но с совестью, вкусом и глубиной.